ПЕТЕРБУРГСКИЙ ЕВРЕЙСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ
Серия "Труды по иудаике", Выпуск 3
Евреи в России: История и культура

© Петербургский еврейский университет
Санкт-Петербург, 1995 г.

Е.Меламед

ИЗВЕСТНЫЙ ЭЙХЕНБАУМ... ИСТОРИЯ ОДНОЙ СУДЬБЫ

Время отсеивает имена, как правило, отдавая предпочтение более современным деятелям, вот почему в нынешних словарях и справочниках есть профессор-литературовед Борис Михайлович Эйхенбаум (1886—1959), но нет его деда, Якова Моисеевича, видного деятеля Хаскалы, поэта, математика и педагога. Между тем последний обрел при жизни, можно сказать, европейскую славу, и эпитет «известный», нередко сопровождавший упоминание его имени в печати [1], как бы заменял ему инициалы. Сегодня уже сами эти упоминания единичны и случайны. Так, имя Я.М.Эйхенбаума можно встретить в обзорах и библиографических списках шахматной литературы [2], где он фигурирует как автор поэмы «Ha-Kerab» (в переводе с древнееврейского — «Битва»).

1

Поэма эта, представляющая собой опоэтизированное изложение на языке Библии правил шахматной игры,— довольно заметное произведение новоеврейской литературы. И судьба у нее весьма примечательная. Изданная впервые в 1840 году в Лондоне иждивением одесского негоцианта Соломона Гуровича, она была замечена и отмечена похвальными отзывами в еврейской периодике как Западной Европы, так и России, где ее спустя семь лет издали по-русски (с параллельным древнееврейским текстом). Хотя переводчик, небезызвестный впоследствии О.А.Рабинович (1817—1869), дебютировавший тогда на литературном поприще [3], сетовал в предисловии, что «идиотизмы мертвого еврейского языка и железная его сжатость с величайшим трудом укладываются в русский четырехстопный ямб» [4], он тем не менее в целом успешно справился со своей задачей, сумев передать и живость оригинала, и его шахматную специфику. Вот как, например, звучит начало поэмы:

А это эпизод самой битвы:

Издание 1847 года, появившееся в Одессе, оказалось единственным при жизни автора, но после его смерти «Битва» в том же переводе публиковалась еще не менее трех раз: в 1874 году (опять-таки в Одессе), в 1904 — в Петербурге, в 1909 — в Варшаве и, наконец, уже после революции, в 1924 году — в Москве. При этом характерно, что петербургское издание 1904 года и московское — 1924 были анонимными, без указания имени автора и переводчика, а последнее и вовсе воспроизведено по одному из рукописных списков (!). Более того, публикатор «Древней поэмы о шахматной игре» (так была названа поэма в этом издании) счел нужным уведомить: «Когда и кем она была написана, а также издавалась ли она в России, нам установить не удалось». [6]

«Не развивается ли наука на основе забвения?» — вопрошал по этому поводу в 1929 году Эйхенбаум-внук, сообщивший некоторые сведения о деде в статье, посвященной собственной родословной. [7] Сам он, впрочем, в данном случае науку не «развил» да и, похоже, не ставил перед собой такой цели, так что «основа» для этого и сегодня та же: приходится заново восстанавливать не только издательскую историю «Битвы», но и собственную историю ее автора.

2

«Это был гениальный человек своего времени, который при иных условиях мог бы сделаться одним из первоклассных европейских ученых»,— так характеризовал Я.М.Эйхенбаума публицист и общественный деятель М.Г.Маргулис (1837—1912), который был его учеником в Житомирском раввинском училище. [8]

Увы, «иных условий» судьба ему не уготовила...

Яков Моисеевич появился на свет в сентябре 1796 года в галицийском местечке Кристианполь и, как явствует из биографического очерка Барона Тарнеголя (псевдоним поэта Н.А.Гольденберга) [9], который опирался на сведения, сообщенные ему самим Эйхенбаумом, его отец, Моисей Гельбер (1744—?), тоже был исключительно одаренным человеком и славился в округе редкостной талмудической ученостью.

Мать, вторая жена Моисея, родила своего первенца в возрасте тринадцати лет; в двадцать один она умерла, но к этому времени Яков уже был обручен с девятилетней девочкой, дочерью какого-то арендатора, жившего на Волыни, недалеко от русской границы.

Столь ранние матримониальные связи не считались в те времена необычными. Необычными оказались способности, проявляемые восьмилетним женихом. Тот же биограф сообщает, что с двух лет он уже читал по-древнееврейски, в четыре знал Пятикнижие, а на шестом году изучил двадцать листов Гемары.[10]

После смерти матери Яков жил в местечке Орхово, в доме родителей своей невесты, видевших в нем одного из будущих духовных светил Израиля, и продолжал учение у одного талмудиста, местной знаменитости, весьма искушенного и в каббале. От его «полусвятого» брата, некоего реб Иосифа, возвратившегося после многолетних скитаний, он впервые узнал о шахматах, к слову, в отличие от других игр, считавшихся у евреев вполне респектабельными [11], и очень скоро заболел ими. Говорят, что впоследствии Эйхенбаум сделался одним из лучших шахматистов своего времени. [12] И хотя это скорее всего преувеличение (в официальных шахматных летописях имя автора «Битвы» как будто не значится), совершенно очевидно, что он знал толк в описываемой им игре.

Случай лежал и в основе его увлечения математикой. Первые три действия Якову показал отец (большего он и не знал), а начальные правила деления и дробей он умудрился разгадать самостоятельно. Быть может, этим бы дело и ограничилось, тем более, что ни в Орхове, ни в Берестечко, где Яков жил после женитьбы, учебников по математике не водилось, но после смерти деда, Иосифа Гельбера, ему достались по завещанию шесть разделов Мишны с тем, чтобы он читал за упокой его души по одной главе ежедневно в течение целого года. Старательно выполняя это условие, юноша не миновал и содержащиеся в одном из прибавлений к Мишне две главы геометрических вычислений, которые из-за неудобочитаемости большинство обычно пропускает. Если верить все тому же Барону Тарнеголю, именно после того, как он счастливо преодолел этот барьер, математика стала предметом всех его вожделений. [13]

В стремлении постичь ее как можно полнее он готов был преодолеть и другие препятствия и действительно многие из них преодолел: и ненависть тестя, обманувшегося в своих надеждах (тот, разумеется, как и полагалось, признавал только одну науку — талмуд), что в конечном итоге привело к разрыву с женой; и отсутствие тех же учебников... Очевидно, это обстоятельство побудило его позднее овладеть немецким и французским языками, благодаря чему он смог перевести на древнееврейский «Элементы» Эвклида [14], а также популярный тогда «Курс чистой математики» французского ученого Луи Бенджамена Франкера (1773—1849). [15]

Насколько известно, собственных оригинальных математических трудов Эйхенбаум не создал, зато штудируя работы общепризнанных авторитетов, он порою их «поправлял», чем привлек к себе внимание в научных кругах.

Особую известность получили два эпизода. Первый — его спор с одним из основателей современной науки о еврействе, профессором Падуанской раввинской семинарии Самуэлем Луццато (1800—1865) по поводу истолкования одного темного места в сочинениях Абрахама Ибн Эзры, древнееврейского философа, астронома и библеиста. Сопряженный с определенными математическими выкладками, спор этот вызвал к жизни переписку между «истцом» и «ответчиком», опубликованную в 1841 году во Франкфурте, причем Луццато, задетый в своем олимпийском величии неведомым ему польским евреем, попытался поначалу подавить его весомостью своего научного авторитета, но, как говорится, «под тяжестью улик» вынужден был отступить. Окончательно его добили едкие остроты Эйхенбаума, на которые он, по свидетельству современников, был «великий мастер». [16]

Еще большую сенсацию произвело его столкновение с уже упомянутым Луи Франкером, в аналитической геометрии которого он обнаружил существенную ошибку в вычислениях. Парижский академик, также не желавший поначалу считаться с доводами дилетанта, в конце концов признал их справедливыми.

Оба этих эпизода, между прочим, высвечивают нечто характерное для творческой судьбы Эйхенбаума, а именно отнюдь не маловажную роль в ней случая (который, как любил повторять покойный Н.Я.Эйдельман, «ненадежен, но щедр»...). Имею в виду не только очевидное: не будь столкновений с Луццато и Франкером, Европа, возможно, и не узнала бы об Эйхенбауме как о математике-самородке, но и подспудное: при отсутствии «иных условий» (систематического образования, научной среды и т.п.) случай, как катализатор, способствовал раскрытию новых граней его незаурядного дарования.

3

Вслед за математикой Яков Моисеевич приобщился и к литературе, каковую он открыл для себя, когда, возвратившись после развода в дом отца, познакомился с некоторыми имевшимися у него произведениями новоеврейской поэзии и прозы.

Набросившись на них с пылом и страстью неофита, Эйхенбаум в очередной раз увлекся. А тут еще случай (опять случай!) свел его в Замостье, куда он переехал после новой женитьбы (на дочери местного раввина), с хорошим знатоком еврейской грамматики; с его помощью он улучшил свои знания языка и вскоре сам начал писать недурные стихи.

(Под одним из них и появилась, вероятно, впервые придуманная им самим фамилия — Эйхенбаум. Впоследствии он признавался, что переменил фамилию — к огорчению отца и других родственников — из ребяческого тщеславия, поскольку прежняя казалась ему недостаточно благозвучной [17], воспользовавшись «Положением для евреев» 1804 года, согласно которому те, в большинстве своем обходившиеся дотоле без фамилий, должны были непременно обзавестись ими. Факт этот, между прочим, следует иметь в виду тем, кто заинтересуется родословной Б.М.Эйхенбаума).

Наиболее раннее из известных стихотворений Эйхенбаума-старшего датировано 1818 г.; оно помещено в начале изданного в 1836 г. лейпцигским книгопродавцем Куммером поэтического сборника Эйхенбаума «Kol-Zimra» («Глас песнопения»), куда, наряду с оригинальными произведениями (среди них выделяется поэма «Четыре времени года» и большое, состоящее из тридцати шестистрочных стансов стихотворение «Видение Соломона»), включены также переводы с немецкого, прозаический отрывок «История Андрокла со львом» и два письма автора.

Дебют Эйхенбаума-стихотворца также не прошел незамеченным. «Глас песнопения», кстати, одну из первых поэтических книг, изданных в период Хаскалы [18], особенно хвалили за изящество отделки и «замечательную легкость слога». [19] Рассказывают даже, что знаменитый Герман Бернард в бытность профессором восточных языков Кембриджского университета, представлял своим студентам вошедшие в этот сборник стихотворения (некоторые из них он перевел на английский) как классические образцы еврейского литературного стиля. [20]

Тем не менее бытует мнение, что, обладая значительным поэтическим талантом, Эйхенбаум не создал в поэзии ничего выдающегося [21], что для него она была не более чем приятной интеллектуальной забавой. Если так, то и «забавляясь» он сотворял нечто необыкновенное, вроде написанного в 1819 году стихотворения, в котором каждый стих означал по гематрии 5579 (1819 г. в еврейском летоисчислении). [22]

Литературное наследие Эйхенбаума сравнительно невелико и состоит из трех книг: третья — поэма «Ha-Kossem» («Кудесник») — вышла отдельным изданием в год его кончины. Понятно, были еще публикации в периодике, в том числе русскоязычной, разного рода дежурных стихов «на случай» (например, по поводу снятия в феврале 1838 года холерного карантина в Одессе). [23] Были и «подносные» произведения: «Печальная песнь при гробе императора Александра», «На серебряную свадьбу их императорских величеств», перевод российского гимна («Боже царя храни») и стихи в честь графа М.С.Воронцова. [24] Сегодня мало кто знает, что этот заклейменный А.С.Пушкиным «полу-милорд, полу-купец» выделялся своим благосклонным отношением к еврейскому населению Новороссии и открыто покровительствовал известной одесской еврейской школе Б.Штерна. [25]

4

Надо сказать, что, обремененный большой семьей, Эйхенбаум вынужден был не только приобретать знания, но и традиционным для неимущего интеллигентного еврея образом «продавать» их, обучая отпрысков из богатых семей (математике, еврейскому, немецкому и французскому языкам). И не только в Замостье, но и в Умани, Могилеве, Одессе и других городах и местечках, где ему удавалось найти себе заработок. Удавалось далеко не всегда. В одном из писем к И.Б.Левинзону, относящемуся к началу 40-х гг., Яков Моисеевич сетовал, что не имеет «гарантированного источника средств к существованию и никогда не знает, как прокормит семью (а в ней уже было семеро детей — Е.М.) [26] на следующий день.» [27]

Уроками он зарабатывал на жизнь почти четверть века, вплоть до 1844 г., когда по ходатайству того же Левинзона, этого «Мендельсона российского еврейства», его назначили смотрителем (т.е. директором) Кишиневского еврейского училища, где он одновременно и преподавал. Очевидно, Эйхенбаум был здесь на хорошем счету, ибо когда в 1849 году вследствие преобразования училища ему пришлось его покинуть (по новому положению смотрителем мог быть только христианин), то местное еврейское общество ходатайствовало перед властями о выдаче ему вознаграждения. [28] Тогда же по предложению Киевского генерал-губернатора Д.Г.Бибикова его перевели на место инспектора и преподавателя еврейских предметов в незадолго перед тем открытое Раввинское училище в Житомире. [29]

В Житомире в те времена, по свидетельству современника, «собрались как в фокусе, все, носившие печать образования». [30] Собрались прежде всего в Раввинском училище (одном из двух в России). В начале 50-х годов здесь работали такие видные деятели еврейского просвещения, как М.М.Сухоставер, Х.Г.Лернер, Л.Д.Цвейфель (позднее к ним присоединились Х.З.Слонимский и А.Б.Готлобер). Но вот что удивительно: если верить М.Маргулису, своих доморощенных авторитетов ученики как раз не слишком жаловали, предпочитая им наставников-иноверцев. «У нас были два лагеря учителей,— пишет он,— христиане и евреи. Первые — люди с университетским образованием, слушали лучших преподавателей науки того времени [...]. Они во многом содействовали умственному развитию учеников и внушали им истинную любовь к России и русской литературе. [...] Не то было с еврейскими учителями. Они все были самоучки, люди не получившие никакого систематического образования. Обладая громадными познаниями по еврейской литературе и письменности, они не были способны к научной обработке материала, не в состоянии были внести оживление в преподавание своих предметов [...]. Впоследствии уже в университетских аудиториях мы поняли, что мы были окружены ремесленниками, которые не могут создать цельного плана, объединенного известной жизненной идеей». [31]

Эта неожиданная типологическая характеристика в известной мере касается и Эйхенбаума. Да, по словам того же, весьма, кстати, симпатизировавшего ему мемуариста, он стоял «выше всех» своих коллег-самоучек, «отличался обширным, разносторонним и оригинальным умом, и был единственным между всеми самоучками, который прекрасно писал на европейских языках». [32] Да, о его феноменальной памяти и глубине познаний ходили легенды: о том, например, что он так знал Библию, что способен был читать ее по одним лишь сочетаниям подстрочных знаков — огласовок, которые в древнееврейском языке могут давать бесчисленные варианты прочтения.[33] Наконец, «он был вполне европейцем, носил европейский костюм (брил бороду), мало придерживался обрядовой стороны религии» [34] и тем не менее... «Как ни выдвигался Эйхенбаум как поэт, как математик, как знаток еврейской письменности и литературы и как европеец, наконец,— читаем в тех же воспоминаниях,— он в той сфере деятельности, к которой он был призван как инспектор [...] не в состоянии был выполнить своего прямого долга: внушить своим ученикам любовь к европейской науке, знакомить их с произведениями тогдашних корифеев и дать им направление на путь самостоятельной ее разработки». [35]

Впрочем, нельзя сказать, чтобы «корифей прежней школы самоучек» (так именовали Эйхенбаума современники) [36] совсем уж был чужд новейших веяний. В 1857 г. он вместе со своим коллегой Х.Г.Лернером (1815—1889), автором известного учебника грамматики древнееврейского языка, выступил инициатором издания при Житомирском училище «учено-литературного журнала» (на идиш, с приложениями на русском и немецком языках) «Доброжелатель Израиля». [37] Убеждая высшее начальство, что их начинание «принесло бы благому делу образования еврейского народа вообще, и Раввинскому училищу в особенности, неисчислимые выгоды», инициаторы так обозначили одно из двигавших ими побуждений: «Дабы Раввинское училище не было изолировано и не отставало от успехов современной еврейской литературы, как в России, так и в заграничных Раввинских училищах». Для того «журнал этот [...],— сообщали они,— мог бы, то в переводах, то в извлечениях и сокращениях по временам сообщать, как самим воспитанникам [...], так и кончившим уже курс и находящимся в службе учителям или раввинам, все новое и полезное, что только могло бы служить в пользу просвещения и любви к ближнему»... [38]

Увы, хотя о предстоящем выходе нового ежемесячника сообщалось в еврейской печати и была даже объявлена подписка на него [39], издание не состоялось. Как это нередко случалось, дело застопорилось из-за отсутствия средств, затем помешала болезнь и смерть главного редактора, а далее редакция получила предписание Киевского цензурного комитета (от 8 июля 1862 года), что в число журналов и газет, «которые по высочайшему повелению [...] должны считаться несостоявшимися, включен и журнал "Доброжелатель евреев"». [40]

5

По печальному совпадению Яков Моисеевич умер в Киеве (куда он приехал для лечения и ныне неисцелимого недуга) в тот самый день — 15 декабря 1861 г., когда появился 24-й номер одесского журнала «Сион» с призывом оказать материальную поддержку так и не родившемуся изданию. [41] Краткое извещение о его смерти появилось в «Сионе» лишь 29 декабря. [42] Там же сообщалось, что тело Эйхенбаума было перевезено в Житомир, где состоялись торжественные похороны.

Понятно, что ни родового, ни благоприобретенного за ним не числилось, и, чтобы хоть как-то облегчить участь «огромного осиротевшего семейства», друзья покойного собрали «несколько денег» [43] и, по-видимому, организовали коллективное обращение его единоверцев («купцов-евреев разных городов и губерний») к властям, следствием чего явилось «Дело об оказании материальной помощи вдове бывшего инспектора Раввинского училища Товбе Эйхенбаум»...[44]

По этому поводу, как водится, возникла переписка между Житомиром и Киевом, принесшая, впрочем, весьма скромные плоды. Несмотря на более чем благосклонный отзыв директора училища А.К.Циммермана, полагавшего, что «семейство Эйхенбаума заслуживает исключительного внимания по важным заслугам умершего главы этого семейства в деле образования евреев» [45], в пенсии вдове было отказано. Ограничились единовременным пособием. [46]

Примечания