ПЕТЕРБУРГСКИЙ ЕВРЕЙСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ
Серия "Труды по иудаике", Выпуск 3
Евреи в России: История и культура

© Петербургский еврейский университет
Санкт-Петербург, 1995 г.

В.Лукин

ОТ НАРОДНИЧЕСТВА К НАРОДУ (С.А.АН-СКИЙ — ЭТНОГРАФ ВОСТОЧНО- ЕВРОПЕЙСКОГО ЕВРЕЙСТВА)

Имя популярного писателя и известного общественного деятеля С.Ан-ского [1] получило известность в еврейской фольклористике и этнографии лишь накануне последнего десятилетия его жизни. Этому периоду, непродолжительному для истории науки, не суждено было завершиться фундаментальными научными трудами, обобщившими результаты работы этнографа, его предшественников и коллег. Тем более удивителен тот факт, что Ан-скому, исследователю народной культуры, удалось вписать одну из самых ярких страниц в историю этнографической науки о восточно-европейском еврействе.

Примечательно, что к пониманию непреходящей ценности традиционной еврейской культуры и необходимости ее сохранения и актуализации пришел писатель, воспитанный на идеалах русской народнической литературы, разделявший в начале пути идею еврейской культурной ассимиляции. «Русский народник, социалист-революционер, секретарь П.Лаврова [2], он стал еврейским националистом, не политическим, но культурным, он стал мечтать о закреплении исторических основ еврейской психики путем сознательного и настойчивого еврейского воспитания» [3]. Не задаваясь целью подробно проследить сложную эволюцию мировоззрения Ан-ского в годы политической эмиграции (1892—1905), отметим лишь наиболее значительные события истории и личной жизни, определившие ее. Среди них и «процесс Дрейфуса» (1894—1906), потребовавший от социалиста-космополита национальной самоидентификации, и самостоятельная работа писателя-народника над сравнительным анализом русского и французского фольклора, убедившая Ан-ского в существенности для народной культуры национального фактора, и, наконец, известия о погромах на юго-западе России в 1903—1905 гг., активизировавшие его внимание к еврейским проблемам. В последнем письме из эмиграции ближайшему другу Х.Житловскому [4] С.Ан-ский пишет: «Кишиневский погром был погромом Тesha b Av. Теперь — другие. Для еврейского народа, может быть, предстоит роковая дилемма жизни и смерти. И теперь должно быть одно настроение, одна цель. Или умереть великим народом, оставив в истории след упавшего солнца — или возродиться великим народом» [5]. Развивая многолетнюю полемику с другом-оппонентом, он продолжает: «До сих пор у евреев была сковывающая национальная идея, не дававшая распасться: Талмуд, мессианизм. Нельзя заменить эту железную рубашку другой, мессианизмом палестинским или идеей территории»,— и высказывает мысль, ставшую для него программой действий всего последнего этапа жизни: «Надо воспитать народ к национальной жизни. И тогда,— добавляет Ан-ский,— как у здорового организма, у народа самого явится тоска по территории, по государственной жизни». Отметим здесь, что для писателя и революционера, прошедшего народническую школу, задача «воспитания народа» безусловно предполагает и изучение народа.

Будучи человеком, без промедления реализующим свои убеждения в поступках, Ан-ский возвращается в Россию, воспользовавшись политическими свободами, объявленными царским манифестом 17 октября 1905 г. Он увлечен идеей переустройства национальной жизни и строит проекты достижения национально-культурной автономии под объединенным руководством еврейских писателей и ученых [6]. Возвращение в Россию становится для Ан-ского важнейшим шагом на пути возвращения к еврейству.

1906 г. Ан-ский встречает уже в России [7]. Оказавшись здесь в бурное время, Ан-ский, представитель ЦК партии социалистов-революционеров, погружается в революционную работу, вынуждающую его к частым поездкам по провинции [8]. Проживая постоянно в Витебске, позже в Вильно, он посещает города и местечки «черты оседлости» и начинает записывать еврейский фольклор, тем самым подготавливая себя к новому поприщу, обусловленному поставленной перед собой задачей изучения психологии своего народа и его национального воспитания.

Впрочем, как собиратель фольклора, Ан-ский не был новичком. «Уход в народ» семнадцатилетнего юноши в начале 1880-х гг. был продиктован тем же требованием изучения народа с целью его воспитания. Народом в его понимании были тогда русские крестьяне и рабочие, среди которых он провел около 10 лет, работая то ремесленником, то чернорабочим, то учителем. Эти годы были посвящены изучению сознания русского народа и, соответственно, устного народного творчества, в котором это сознание было отражено. Находясь среди углекопов в Славяносербском уезде Екатеринославской губернии, он записывает фольклорные тексты. Собранные здесь к 1887 г. «Шахтерские песни» частично опубликованы Г.Успенским [9] в очерке «Новые народные песни» [10], и, по словам исследовательницы-фольклористки Н.Алексеевой, они и в наше время представляют собой «единственную в своем роде запись рабочего фольклора» [11]. Тонкие наблюдения психологии и быта рабочих, живое народное слово встречаются во многих народнических публикациях Ан-ского 1890-х гг., в том числе в таком этапном для начинающего литератора исследовании народного сознания, каким явились «Очерки народной литературы» [12]. Отметим, что в этот период, как и впоследствии в эмиграции, Ан-ского-фольклориста интересуют прежде всего социальные элементы народного сознания, отразившиеся в устном народном творчестве.

Многолетний опыт изучения фольклора разных народов, знакомство с методами записи, классификации и обработки фольклорного материала позволили Ан-скому в относительно короткие сроки не только накопить и подготовить к будущим публикациям произведения еврейского фольклора, но также проанализировать их и прийти к важным концептуальным обобщениям.

Весной 1908 г. Ан-ский переезжает из Вильно, где он проживал последнее время, в столицу. Петербург и раньше привлекал его накалом общественных и культурных процессов, возможностью опубликовать результаты собственного литературного труда. Однако, не имея права на жительство в столице, он не задерживался здесь подолгу. На этот раз он селится по соседству со столицей, в Финляндии (Куоккала, Териоки), друзья же хлопочут о предоставлении ему права жительства в столице [13], впрочем, безуспешно.

Ан-ский попадает в тот круг столичной еврейской интеллигенции, которая еще недавно в большинстве своем выступала под флагом борьбы за национальные права, а с усилением реакции обнаружила всевозрастающий интерес к проблемам национальной истории и культуры. Обращаясь к решению национальных культурных задач в новых политических условиях, еврейская интеллигенция организует периодические и научные издания, открывает культурно-просветительные и общественно-научные учреждения. Ан-ский принимает самое непосредственное участие в этой деятельности, он входит в состав комитетов Еврейского литературного общества, Еврейского историко-этнографического общества (ЕИЭО), а впоследствии и Общества еврейской народной музыки [14], становится ближайшим сотрудником альманаха «Пережитое», журналов «Еврейский мир» и «Еврейская старина», участвует в подготовке фундаментального научного издания — Еврейской энциклопедии [15]. Свои исследования и публикации фольклора он помещает на страницах этих изданий. Первое из них — альманах «Пережитое» — в обращении к читателям разъясняет общественный и научный пафос этнографической работы: «Всепоглощающее время уничтожает не только вещественные памятники старины; оно постепенно стирает и тот живой исторический материал, который заключается в преданиях, обычаях, воспоминаниях, песнях старинного происхождения и т.п. Естественный темп их исчезновения был значительно ускорен теми глубокими изменениями, которые с такой быстротой испытал еврейский быт в России. Многое из того, что еще так недавно было явлением повседневной еврейской жизни, оставило лишь едва уловимый след в народной памяти; продукты еврейского коллективного творчества, отражающие взгляды народа на пройденную им полосу жизни, сменяются новыми» [16].

Статья Ан-ского «Еврейское народное творчество» [17], развивающая основную тенденцию альманаха, становится первой попыткой глубокого проникновения в материал еврейского фольклора и его обобщения. Характерными для своего времени оказываются выводы автора о том, что в еврейском народном творчестве можно обнаружить все элементы фольклора окружающих народов, однако здесь «они перенесены с почвы материальной на почву духовную», здесь отсутствует «героический элемент на почве физической силы», напротив, основная тенденция большинства еврейских легенд, сказок и песен заключается в том, что «духовное совершенство дает человеку универсальную силу, возвышает его до степени божественности и покоряет к его ногам самую могучую материальную и физическую силу» [18].

Пользуясь возможностью обратиться через альманах к широким культурным кругам, Ан-ский ставит перед ними «неотложную задачу: организовать систематическое и повсеместное собирание произведений всех видов народного творчества, памятников еврейской старины, описание всех сторон старого еврейского быта. Дело это, как совершенно внепартийное, культурное и национальное, должно привлечь к себе и объединить лучшие силы нашего народа. Пора создать еврейскую этнографию!»[19].

Этим призывом, прежде всего, руководствуется сам Ан-ский, может быть, острее других чувствующий опасность утраты «наследия тысячелетнего народного творчества» [20], в актуализации которого он видит единственную возможность «воспитания народа к национальной жизни». Делая первые попытки в организации еврейской этнографической науки, он надеется на поддержку недавно созданного ЕИЭО. Выступая на общем собрании Общества в декабре 1908 г., Ан-ский обращает внимание собравшихся на неотложность широких этнографических исследований и явную недостаточность средств, ассигнованных обществом на их проведение [21]. Ясное понимание проблем этнографии естественно приводит его к идее организовать экспедиции «для собирания народных песен и материалов по истории и этнографии». Такую экспедицию он предлагает осуществить силами ЕИЭО [22].

Приводимый ниже фрагмент письма к Х.Житловскому, написанного в сентябре 1909 г.,— замечательное свидетельство непосредственной связи практической деятельности Ан-ского с его воззрениями: «Чем больше думаю, тем более прихожу к убеждению, что еврейство лежит в 4000 летней психологии и 4000-летней культуре. Удастся нам приспособить нашу культуру к жизни — будем жить, не удастся — будем мучиться и выдыхаться пока не умрем. А пришить нам чужие голову и сердце ни одному хирургу не удастся. У меня теперь план — если удастся, буду счастлив бесконечно. Хлопочу, чтобы Еврейское Этнографическое Общество командировало меня собирать по России еврейские народные песни, пословицы, сказки, заговоры и т.д., короче, народное творчество. Если удастся — посвящу охотно этому весь остаток жизни. Это огромная культурная задача. Нужно для этого от 8 до 10 тысяч. Удастся достать — самый счастливый человек буду» [23]. Характерной чертой ученого-романтика, «превращающего всякую принятую мысль в деяние, и то в крайнем проявлении» [24], отмечен каждый существенный шаг его научной и общественной биографии.

Частые научные публикации [25] и публичные лекции [26], основанные на оригинальном фольклорном материале, закрепляют за Ан-ским авторитет лидера в еврейской этнографической науке. Не случайно на банкете в честь 25-летнего литературного юбилея Ан-ского, собравшем 10 января 1910 г. в Петербурге «цвет столичной интеллигенции, без различия партий и направлений» [27], писателя приветствуют как «первого исследователя еврейской народной песни, как первого еврейского фольклориста, сумевшего проникнуть в самую душу народную». Признанием его научных заслуг явилось и избрание Ан-ского в состав Комитета ЕИЭО 6 марта 1910 г. Здесь он вошел в этнографическую комиссию, в редколлегию «Еврейской старины» по отделу этнографии и в комиссию по изданию исторической хрестоматии [28].

В этот период он задумывает написать колоссальную по масштабу научную работу и, как обычно, первому сообщает о своем замысле Житловскому: «Я задался целью, поставил задачей жизни написать одну книгу — «Еврейскую этнографию». Всякую свободную минуту я теперь отдаю этой работе. Удастся ли одолеть ее, довести до конца — не знаю» [29].

По-видимому, планом этой монографии являлись тезисы «Евреи в их бытовой и религиозной жизни», обнаруженные при разборе архива Ан-ского в Ленинграде и упомянутые в отчете «О наследии Ан-ского» [30]. Эти материалы сохранились до сего дня, они находятся в рукописном отделе Библиотеки Академии Наук Украины в Киеве [31]. Несколько вариантов плана этого научного труда отражают долговременный, возможно, многолетний процесс работы над ним. Ан-ский предполагал проследить в пяти частях задуманной монографии весь традиционный жизненный цикл, бытовой уклад, духовную жизнь, показать общинную жизнь в ее правовом и историческом аспектах, а также еврейскую культуру и национальные политические движения нового времени. Источниковой базой монографии должен был стать фольклорный материал, дополненный по мере необходимости историческими свидетельствами и документами.

Представляется, что статья Ан-ского «Народные детские песни» [32] — этапное исследование не только в еврейской, но и в русской фольклористике — вплотную примыкает к намеченной монографии, являясь, возможно, вариантом разработки ее первых глав. Обнаруживая «детский элемент» в традиционной жизни и народном творчестве, Ан-ский отмечает его наличие в календарных праздниках, описывает детские праздники традиционного жизненного цикла, анализирует устное народное творчество, предназначенное для детей, и, наконец, саму детскую «словесность», выделяя характерные черты: «краткость, ласкающую звучность, совершенное отсутствие нравоучительства, легкость содержания» [33].

Работа над задуманной монографией требует привлечения обширного фольклорного материала. Частые поездки по провинции с чтением лекций о еврейской литературе по заданию Еврейского литературного общества [34] обогащают Ан-ского новыми бытовыми наблюдениями, отдельными фольклорными находками, однако они не могут заменить собой систематической работы по поиску и сбору этнографического и фольклорного материала. Идея этнографической экспедиции по-прежнему остается мечтой. Вплотную к ее реализации Ан-ский приступает лишь в 1911 г. На подготовительном этапе ему приходится самому заниматься всеми вопросами, связанными с организацией экспедиции: финансовыми, административными, научными. Лишь к концу года Ан-скому удается раздобыть средства и определить название: «Еврейская этнографическая экспедиция имени барона Горация Осиповича Гинцбурга» [35]. Имя недавно умершего барона, в прошлом главы столичной общины, еще свежо в памяти еврейского мира и пользуется безусловным авторитетом, оно воспринимается с уважением и в официальных кругах, но главная причина присвоения его имени в том, что финансирует экспедицию Владимир Гинцбург, сын знаменитого барона.

О своих поездках в Москву, Киев, Баку, Царицын и другие города в поисках средств для экспедиции (10 тысяч рублей получены в Киеве от барона Гинцбурга, столько же с его помощью было собрано в Петербурге) Ан-ский рассказывает в письме Х.-Н.Бялику [36]. Посвящая поэта во все тонкости организационной деятельности, он упоминает свои лекции в Русском Императорском Географическом Обществе о еврейском фольклоре, которыми он пытается заинтересовать общество и приобрести «его покровительство, но без вмешательства» [37] в дела экспедиции; рассказывает о составлении им программы для сбора фольклорного, этнографического, антропологического и экономического материала, приглашает Бялика принять участие в собрании историков, этнографов и фольклористов из Петербурга, Москвы, Киева, Одессы и Елисаветграда для обсуждения всех вопросов деятельности экспедиции.

Стремление Ан-ского привлечь к делам экспедиции, к участию в ее работе Бялика и других представителей творческой интеллигенции объясняется тем, что в фольклорном и этнографическом материале он видит прежде всего «источник творчества для еврейских писателей, поэтов и художников, которые отныне не отрывались бы от своих корней, рассеиваясь в поисках за мотивами, и их творения отныне не блуждали бы среди творений других народов бледными тенями, но жили бы своими формами, черпая силы из собственного источника» [38]. Будучи сам талантливым интерпретатором фольклора, Ан-ский усматривает возможность преодоления трагического разрыва между традиционной культурой еврейского местечка и мировосприятием частично ассимилированной еврейской интеллигенции, в творческом осмыслении и интерпретации мотивов и образов народного творчества в современном искусстве. Материал, собранный экспедицией, в представлении Ан-ского, сможет переломить негативное отношение интеллигенции к народному быту, предоставит уникальную возможность актуализации национального культурного наследия в современном еврейском творчестве и в современной еврейской жизни.

Намеченное Ан-ским совещание еврейских ученых проходит в Петербурге 24—25 марта 1912 г. [39] В разгоревшейся полемике о целях экспедиции Ан-ский, исходя из сформулированного им некогда императива «Надо воспитать народ к национальной жизни», отстаивает приоритет фольклористики: «В данный момент не все отрасли обследования еврейского наследия имеют для нас равную ценность. Собирание фольклора — для нас задача не только научная, но и национальная и злободневная. Чтобы воспитать наших детей в национально-еврейском духе, надо дать им народную сказку, песни, короче то, что лежит в основе воспитания детей у других народов».

Ан-скому возражают его коллеги. Л.Штернберг [40], выступивший со специальным сообщением «О собирании антропологических данных у евреев», в ходе полемики подчеркивает, что задача антропологии является «национальным делом: чрезвычайно важно для еврейской истории выяснить вопрос о еврейской расе». В свою очередь С.Вермель [41] настаивает на важности демографических исследований: «Народное здравие, все возрастающая нервность, вырождение народа — изучение всего этого — дело первейшей необходимости». С.Гинзбурга [42], по-видимому, раздражает идеализм высказываний Ан-ского: «Фольклору нельзя придавать такого национально-воспитательного значения, какое придает ему Ан-ский. Сколько бы сказок мы ни собрали, от них не уменьшится эпидемия крещений. Ведь даже язык еврейского фольклора нашим детям недоступен». Ему вторят В.Иохельсон [43]: «Фольклор, вопреки мнению С.Ан-ского, не будет иметь воспитательного значения. Нашу молодежь надо направлять по пути прогресса, а фольклор — пережиток старины, элемент застоя»,— и С.Вайсенберг [44]: «Распространение собранного фольклора будет ограничено, и, таким образом, оно не будет иметь влияния на юношество». От обсуждения общих задач экспедиции совещание переходит к вопросу о маршруте. Из высказанных соображений наиболее конструктивным оказывается замечание П.Марека [45]: «Для опыта следовало бы начать с мест более древнего поселения евреев. Наиболее подходящий в этом смысле район: часть Волынской губернии по Западному Бугу и так называемый Брестский округ, входившие в «Ваад четырех стран». Удобнее всего было бы начать от Старо-Константинова, Заславля, по направлению к Владимиру-Волынску, Луцку и дойти до Гродненской губернии, южнее Бреста. Все это — места наиболее старого еврейского поселения, восходящего к XV веку. К тому же южная часть Гродненской губернии является границей двух говоров — литовского и волынского. В этом районе можно было бы точно установить границы этих говоров; сопоставить места, где хасидизм получил широкое развитие с теми, где не внедрился глубоко или где население миснагидское».

В заседаниях следующего дня выступают с докладами Л.Штернберг («О задачах Экспедиции в области этнографии») и Ю.Энгель [46] («О методике записи песен»). В результате обсуждения этих сообщений избирается комиссия для разработки программ этнографических опросов и собирания материалов (С.Ан-ский, Л.Штернберг, В.Иохельсон, М.Кулишер [47] и С.Дубнов [48]) и музыкальная подкомиссия (Ю.Энгель, Э.Киссельгоф [49] и Д.Маггид [50]).

В ходе горячих дебатов по вопросу об административном статусе экспедиции выявляются следующие точки зрения: 1) экспедиция имеет самостоятельную организацию; 2) является автономной при Еврейском историко-этнографическом обществе в С.-Петербурге; 3) причисляется к московскому Обществу Распространения Правильных Сведений о Евреях; 4) первая пробная поездка экспедиции происходит самостоятельно. Не найдя окончательного взаимоприемлемого решения, собравшиеся передают этот вопрос на усмотрение организационной комиссии (С.Ан-ский, С.Дубнов, Л.Сев [51], М.Кулишер, Г.Слиозберг [52], С.Гинзбург, Л.Штернберг, А.Браудо [53]). Собрание назначает время отправления первой пробной экспедиции — июнь 1912 г.

Итак, летом 1912 г. экспедиционная группа выезжает на Украину. Возможно, что на выбор региона этнографического обследования повлияли указания П.Марека, возможно также, что они совпали с планами руководителя экспедиции — С.Ан-ского, так или иначе, экспедиция работает, в основном, в Волынской губернии, в частности, как предлагал Марек, в Старо-Константинове. Известно, что в составе этой пробной экспедиции, помимо Ан-ского, участвуют фотограф и художник С.Юдовин [54] (двадцатилетний племянник Ан-ского), а также музыковед и композитор Ю.Энгель. Ан-ский упоминает об их участии в своем письме к Ш.Нигеру, рассказывая писателю о том, как они «путешествовали и собирали материалы и предметы для еврейского музея» [55].

В июле—августе перемещения участников экспедиции попадают в поле зрения Департамента полиции. Сохранившиеся донесения филеров помогают установить названия городов и местечек, обследованных группой, а также (с осторожностью!) особенности организации экспедиции. Согласно сводкам наружного наблюдения за «членом партии социалистов-революционеров Раппопортом, носящим кличку Ан-ский», 18 августа он прибыл из Сквиры в Полонное и 20 августа выбыл в Бердичев. «Агентурным путем выяснено, что Раппопорт имеет в г.Староконстантинове и м.Полонном Волынской губернии художественное ателье (в одном из них, в м.Полонном Юдовин работает подмастерьем)». «Юдовин в июле месяце приезжал в Бердичев с поименованным выше Раппопортом». И далее: «в Бердичев Юдовин приезжает специально за покупкой стекол для художественной работы». И, наконец, любопытная версия Департамента полиции: «Раппопорт постоянно проживает в г.Вильне, но так как он там известен администрации своей политической деятельностью, он переселился в м.Полонное, где его не знают и там открыл художественное ателье (имеется в виду фотоателье — В.Л.), чем предполагает замаскировать свое прибытие там по организационным делам» [56].

Последние восемь дней экспедиционного сезона 1912 г. Ан-ский проводит в Луцке [57]. Здесь он записывает на фонограф хасидский фольклор, сказки, песни, нигуны, молитвы, главным образом в исполнении луцкого хазана А.Розмарина [58], а также песни и марши популярного в Луцке «Голиафшпиля», собирает старые, порой вышедшие из употребления предметы, представляющие художественную ценность.

О результатах первого экспедиционного сезона Ан-ский сообщает из Луцка: «Эта пробная экспедиция дала гораздо больше, чем я ожидал от нее: несколько сот легенд, сказаний, исторических преданий, сказок, более 500 народных песен, несколько сот интересных стишков, около 200 предметов, купленных для музея, книги, рукописи и т.д. И это — десятая доля того, что можно было бы собрать при большем опыте, организованности и умелости. Я уверен, что большая экспедиция может собрать колоссальный во всех отношениях материал» [59].

Успех первой экспедиционной поездки, как, впрочем, и последующих, во многом определялся личностью руководителя экспедиции. Хорошо известно, что результат этнографического поиска, в котором субъект и объект исследования вступают в сложные отношения интервью-диалога, непосредственно зависит не только от интеллекта исследователя, но еще более — от его умения слушать, сопереживать, реагировать на услышанное. Для жителей местечек, обследуемых экспедицией, она сама и ее руководитель представляют, пожалуй, не меньший интерес. Начинающийся диалог, в который собеседники вступают на равных, с обоюдной симпатией и взаимной заинтересованностью, сулит обеим сторонам возможность глубоких открытий. Всестороннее знание Ан-ским народной культуры, определяющее предмет диалога, глубокие связи с народной «почвой», вынесенные им из детства и упроченные в последние годы, его «сочный, полный прелести» идиш, импонировавший собеседникам [60] и, наконец, располагающая внешность — «еврейские глаза, задумчивые, умные, вопрошавшие и взывавшие о любви к человеку» [61] — все это как нельзя более способствовало собирательской и исследовательской работе экспедиции.

О необыкновенном обаянии Ан-ского свидетельствуют десятки воспоминаний его современников, случайно встречавших его или общавшихся с ним подолгу. Вот некоторые из них: «Я не знаю никого, кто в беседе с ним не потянулся бы сердцем к этому редкому сердечному еврею» (Г.Слиозберг); «В нем одном помещалась тысяча местечковых раввинов — по числу преподанных им советов, утешений, рассказанных в виде притч, анекдотов и т.д.» (О.Мандельштам); «Ан-ский был самым большим духовным аристократом, которого я знал, я бы назвал его еврейским князем, несмотря на его нищету». (Ш.-Х.Левин) [62].

А.Рэхтман [63] в мемуарах об экспедиции [64] описывает встречи Ан-ского с евреями местечек, которые обычно начинались в синагоге сразу после молитвы с вопросов к Ан-скому, с его рассказов о жизни столицы, а затем продолжались у Ан-ского в гостях, где старики за чашкой чая или рюмкой водки делились воспоминаниями, отвечали на вопросы исследователя, рассказывали по его просьбе местные предания. Рэхтману вторит автор воспоминаний о пребывании Ан-ского в Луцке, также подчеркивающий его исключительное обаяние, умение находить контакт с незнакомыми людьми. Он также упоминает стариков-гостей Ан-ского, ежевечерне заполняющих его гостиничный номер, неизменно кипящий здесь самовар, обстановку тепла и гостеприимства, располагающую к беседе, легенды и песни, с удовольствием исполняемые гостями Ан-ского. Рэхтман однозначно связывает успех экспедиции с отношением местных жителей к ее руководителям. Он пишет о том, что евреи местечек полюбили Ан-ского. «Стар и млад все дни и вечера находились в его комнате. И только благодаря этой необычайной любви удалось собрать все, что мы собрали» [65].

Успех пробной экспедиции окрыляет Ан-ского, и его замыслы приобретают грандиозный размах. Он мечтает организовать постоянно действующую экспедицию, работающую на территории всей «черты оседлости» [66]. Главная проблема — финансы. И снова Ан-ский ездит по городам, наносит визиты, организует фольклорные лекции, музыкальные вечера, демонстрации «туманных картин» (фото-проекций — В.Л.) [67]. По результатам первой пробной поездки в марте 1915 г. он разрабатывает план предстоящей экспедиции и представляет его вместе с предварительной сметой расходов на рассмотрение меценатов-евреев, способных оказать экспедиции финансовую поддержку.

Этот документ точнее всего отражает замысел Ан-ского: «предполагается обследовать в 10 губерниях черты оседлости (без Царства Польского) около 250 пунктов еврейского поселения, наиболее интересных в этнографическом, историческом или бытовом отношении; собирать всевозможные материалы и данные по этнографии и фольклору, исторические документы и предания, предметы для историко-этнографического музея, делать фонографические записи мелодий и музыкальных пьес, производить фотографические снимки синагог и их внутренних украшений, надгробных памятников, исторических зданий и мест, художественных произведений и орнаментов, типов, сцен еврейских рабочих за работой, а также производить синематографические снимки ритуальных, богослужебных и бытовых сцен, делать антропологические измерения, собирать лично и по программам этнографические данные, а также, по возможности, сведения об экономическом положении населения» [68].

Ан-ский описывает также общие принципы организации работы и приблизительный состав экспедиционной группы, упоминая среди выразивших согласие принять участие в экспедиции Х.-Н.Бялика, Ш.Аша, доктора С.Вайсенберга, Ю.Энгеля, Л.Пастернака [69].

Он предполагает, что в течение 7 месяцев экспедиционного сезона будут обследованы около 80 пунктов еврейского поселения, в 18—20 из них, наиболее крупных, руководитель экспедиции, или его заместитель, вместе с фотографом смогут задержаться на более продолжительное время как для обследования, так и для предварительной разработки собранных материалов. В течение планируемого срока (3-х лет) экспедиция может посетить 235—240 поселений, что вместе с обследованными в 1912 г. составит более 250 пунктов.

План Ан-ского предусматривает также возможность сбора материалов местными силами в тех местечках, которые экспедиция не сможет посетить. В связи с этим накануне экспедиционного сезона, совместно со слушателем Курсов востоковедения А.Юдицким [70], Ан-ский разрабатывает и издает опросную анкету [71] для самостоятельного сбора сведений по местной истории и ее отражению в местном фольклоре. Рассылая анкету по различным местечкам, Ан-ский предполагает с ее помощью собрать материал, который, помимо своей научной ценности, мог бы предоставить практические сведения, необходимые для разработки маршрутов будущих экспедиций. Анкета содержит 173 вопроса, касающихся крупнейших событий в истории местечка и его еврейской общины, ее организации и внутренней жизни, принятых обычаев, знаменитых хасидских цаддиков, их учеников, синагог и других общинных зданий, кладбищ и отдельных могил и т.д. Вопросы о бытовании преданий и легенд, связанных с различными событиями, объектами или явлениями еврейской жизни, а также о наличии предметов или рукописей, представляющих исторический или культурологический интерес. Заканчивается анкета вопросами, выясняющими современное состояние и состав общины, наличие политических партий, эмиграционного движения и т.д. Задуманная Ан-ским работа в области устной истории и этнографии отчасти реализуется его добровольными помощниками [72].

Остающийся нерешенным вопрос об организационном статусе экспедиции обсуждается в Петербурге в марте 1913 г. на совещании представителей Киевской, Московской и Петербургской групп содействия, которое приходит к следующему решению: «Экспедиция организуется, как автономная комиссия при ЕИЭО и имеет свою самостоятельную администрацию и отчетность» [73]. Решения совещания сохраняют за Ан-ским «исключительное право по обработке для печати собранного при его участии материала». Будучи автономной организацией при ЕИЭО, согласно решению Комитета Общества, этнографическая комиссия в структуре ЕИЭО отныне именуется Отделом этнографии и фольклора [74].

Состав экспедиционной группы в сезонах 1913—1914 гг. пополняется. Вместе с Ан-ским и С.Юдовиным в обследовании местечек участвуют также собиратель и исследователь музыкального фольклора З.Киссельгоф и три студента Курсов востоковедения [75] И.Фикангур [76], А.Рэхтман, С.Шраерт [77] — и, очевидно, не случайно: все трое уроженцы региона, представляющего для экспедиции наибольший интерес. Летом 1913 г. экспедиция снова отправляется на Волынь. Проработав здесь два с половиной месяца, группа собирает около 1000 историй и легенд, записывает столько же песен и мелодий, выполняет около 1000 фотографий, приобреает для музея порядка 400 предметов и 20 рукописей XVII—XVIII вв. [78] Посетив 40 городов и местечек, среди них такие крупные еврейские центры, как Ковель, Людмир (Владимир-Волынский), Дубно, Кременец, Острог и др., экспедиция в целом заканчивает обследование Волынской губернии и перемещается в Подольскую. Выбирая это направление маршрута, в отличие от предложенного П.Мареком, Ан-ский, по-видимому, руководствуется сведениями о сохранившихся в Подолии богатствах еврейского фольклора и пластических искусств. Ведь именно в этом крае, а также в соседних с ним областях Волыни и Галиции, еврейские духовные движения XVII и XVIII вв. достигли своего наивысшего напряжения, что выразилось в широком распространении здесь идей лурианской каббалы, организации саббатианских и франкистских сект, и, наконец, в зарождении и распространении здесь хасидизма. Мистическое напряжение реализовалось в явлениях народного искусства необычайной образности и силы. Это искусство, расцвет которого, по-видимому, пришелся на середину XVIII в., продолжало жить в еврейских общинах края, неся все большие утраты, вызванные глубокими изменениями всего строя народной жизни.

Главной целью экспедиции, непосредственно связанной с идеей преобразования культуры — «воспитания народа», для Ан-ского по-прежнему остается собирание произведений народного творчества, однако в ходе работы экспедиции расширяются сами его представления о народном творчестве. Продолжая записи словесного и музыкального фольклора, исследователь не обходит вниманием и явления изобразительного искусства. Он подмечает тонкий художественный вкус, с которым выполнены предметы домашнего обихода, посуда, одежда, ритуальные предметы, из-за старости порой уже вышедшие из употребления, обращает особое внимание на архитектурные достоинства старых синагогальных зданий, мастерство и функциональность рядовых жилых построек. Чуткий к явлениям духа, Ан-ский оказывается захваченным стихией пластического искусства, незнакомой ему прежде, до посещения этих мест. Волынь, а затем в еще большей мере Подолия раскрыли перед участниками экспедиции самобытное и высокое народное художественное творчество, отразившееся в резьбе надгробных стел, в убранстве и росписях синагог, в изобразительных мотивах и орнаментах на страницах рукописей и пинкасов местных общин. Сотни фотографий и десятки натурных зарисовок, сделанных неизменным экспедиционным фотографом и художником Юдовиным — свидетельство интереса к еврейскому пластическому искусству и еще одна попытка сохранения и актуализации национального культурного наследия.

В Подолии экспедиция обследует более 20 пунктов еврейского поселения, посещая такие известные еврейские общины, как Брацлав, Миколаев, Немиров, Проскуров, Тульчин, Хмельник, Шаргород и др. Работает экспедиция и в центре зарождения и распространения хасидизма — Меджибоже, богатом разнообразными преданиями из жизни основателя хасидизма р.Израэля Баал Шем Това[79]. Любопытно, что личность и дела еврейского праведника нашли широкое отражение и в украинском фольклоре, который также фиксируют участники экспедиции. Здесь же ведется фотосъемка на кладбище и на улицах местечка, на специальные валики записываются с помощью фонографа [80] редкие музыкальные произведения. Среди меджибожских приобретений экспедиции, сохранившихся до наших дней,— богато иллюстрированный, с необычными символическими изображениями пинкас Товарищества для изучения Мишны, основанного правнуком известного хасидского цаддика Аптер-ребе [81].

В сентябре 1913 г. Ан-скому приходится прервать свое участие в экспедиции для того, чтобы освещать «процесс Бейлиса» [82] на страницах столичной и провинциальной прессы. Впрочем, еще прежде, статьей «Ритуальные наветы в еврейской народном творчестве», написанной в декабре 1911 г., [83] на «дело Бейлиса» откликнулся в печати Ан-ский-фольклорист. Построенная на материале народных легенд и сказок, взятых из литературных источников средневековья и нового времени, статья заканчивается публицистическим обобщением, обращенным к широкому читателю одного из самых солидных русских журналов: «Это — фольклор смятения и ужаса, раскрывающий перед нами душевное состояние целого народа, затравленного, потрясенного, и беспомощного. Если для раскрытия наветов, для торжества правды и справедливости народное воображение должно прибегать к сверхъестественной помощи, то это свидетельствует, что народ изверился в обычном, земном правосудии» [84].

Начало 1914 г. Ан-ский посвящает разработке собранных материалов, подготовке нового экспедиционного сезона и составлению подробной программы-анкеты, предназначенной для организации этнографической работы в самых широких масштабах. В разработке анкеты помогает группа слушателей Курсов востоковедения [85]. Первая часть «Еврейской этнографической программы» под названием «Человек» успевает выйти в свет под редакцией Л.Штернберга [86]. Она включает 2087 вопросов, касающихся традиционной жизни еврея на всем ее протяжении от рождения до кончины, местных обычаев, обрядов и преданий, связанных с каждым из этапов и событий жизненного цикла. Издание второй части программы, относящейся к праздникам и особым дням годового цикла, уже подготовленной к печати, так и не состоялось в связи с началом Первой мировой войны.

В наступившем третьем сезоне экспедиция продолжает обследование Подольской губернии и посещает ряд городов и местечек Киевской губернии. Согласно воспоминаниям Рэхтмана, в первые дни войны экспедиционная работа прерывается арестом Юдовина и Рэхтмана в Житомире по подозрению в шпионаже. Благодаря оперативному вмешательству Ан-ского и заступничеству Л.Штернберга, старшего этнографа Музея антропологии и этнографии в Петербурге, подозреваемые освобождаются из-под ареста, и возвращаются в столицу, доставив сюда собранные материалы. Однако документы, сохранившиеся в архиве ЕИЭО, относят этот эпизод к началу марта 1914 г. и свидетельствуют о том, что работа продолжалась [87]. С началом же военных действий, действительно, деятельность экспедиции официально приостанавливается до окончания войны.

Обобщенный отчет о ее достижениях Ан-ский помещает в письме в редакцию «Еврейской старины» [88], написанном им из Галиции. С некоторыми коррективами отчет выходит впоследствии отдельным оттиском. В соответствии с ним, экспедицией «обследовано около 70 пунктов еврейского поселения Волынской и отчасти Киевской губерний. Помимо собранных 700 с лишним предметов старины, имеющих музейную, художественную и реликвийную ценность и положенных в основу Еврейского национального музея, который будет в скором времени открыт в Петрограде, экспедиция записала свыше 2000 народных сказок, сказаний, легенд и преданий, более 1500 народных песен, до 1000 народных мотивов, песенных, застольных, синагогальных и музыкальных (записано на фонограф), большое количество разнообразного этнографического материала (обычаи и обряды, поверья, заговоры, пословицы, притчи и т.д.). Собрано несколько сот старинных документов, имеющих историческое значение, коллекций писем выдающихся лиц, мемуаров, до ста старинных рукописей, пинкусов. Собрана большая коллекция старинных оригинальных рисунков, заглавных листов пинкусов, мизрахов, кеттуб и др., сделано около 1500 фотографических снимков со старинных синагог, внутреннего их украшения, кивотов и амвонов, художественных предметов культа, надгробных памятников, типов, сцен и т.д.» [89].

Война, начавшаяся на западе России, больнее всего ударила по тому миру традиционного еврейства, изучению которого Ан-ский посвятил последние годы: евреи Галиции стали ее первой жертвой. Ан-ский добивается командирования в прифронтовые районы Галиции в качестве уполномоченного Комитетом, созданным при Государственной Думе для помощи больным и раненым воинам, а также пострадавшему от войны населению [90].

Еще в ходе подготовки к войне с конца июля 1914 г. военное командование приступает к принудительному выселению целых еврейских общин из пограничной полосы, а затем, реагируя на поражение русской армии, все чаще обвиняет евреев в шпионаже и содействии неприятелю, объясняя тем самым неудачи на фронте. Расстрелы ни в чем не повинных людей, взятие заложников, военные погромы становятся рядовыми явлениями. Проблема беженцев приобретает катастрофический характер. «Целые еврейские поселения — мужчины, женщины, дети, старики — сгонялись с насиженных мест; их гнали куда попало, часто сами преследователи не знали куда. Их гнали до русских железных дорог сотни верст пешком; некоторые в пути сходили с ума от голода, холода, горя и побоев. Бедствия и мучения этих людей не поддаются описанию; многие на знали языка и не имели представления, за что их преследуют» [91],— вспоминает один из сотрудников Ан-ского по совместной работе в деле помощи беженцам Аба Лев [92].

Вооружившись документами одной из крупнейших русских общественно-военных организаций — Земского союза — и облачившись в мундир сотрудника Союза, Ан-ский отправляется в прифронтовую зону. Здесь он организует распределение продуктов и одежды, направляемых Еврейским обществом помощи жертвам войны, отстаивает интересы местного еврейского населения и беженцев, добиваясь у военного начальства отмены новых ограничений и притеснений, пытается оказать любую помощь измученным людям, зачастую владея единственным средством — добрым словом. «Когда седой еврейский «генерал» в мундире и с шашкой с добрым смешком и ободряющим словом заходил в беженские убежища и больницы, то в испуганных загнанных людях пробуждалась надежда. Этот гость был «своим», другом и заступником, который приносил облегчение» [93].

На основании собственных наблюдений за деятельностью русских оккупационных властей в Галиции Ан-ский пишет: «В своих отношениях к евреям администрация, преимущественно низшая, проявляет необузданную жестокость, подвергая их оскорблениям и унижениям, нередко и побоям. Вместе с этим, она совершенно не считается с религиозными верованиями евреев и проявляет, как бы нарочно, кощунственное отношение к еврейским святыням: евреев заставляют по субботам и праздникам чистить улицы, рыть окопы, торговать на лавках. За немногими исключениями, все еврейские синагоги или разрушены, или уничтожены, или заняты под лазареты и казармы, многие превращены в отхожие места. При этом почти всюду Свитки Завета были порваны, из них сделаны сумки, барабаны, непромокаемые плащи, голенища и т.д. Одновременно с этим уничтожены религиозные книги и утварь синагог» [94].

На фоне тотального разрушения традиционного еврейского мира спасение остатков его культурного наследия становится неотложной национальной задачей. Дело организации эвакуации памятников старины и произведений народного искусства из районов, затронутых военными действиями берет на себя ЕИЭО. Эвакуацией национальных ценностей на местах руководят Б.Рубштейн (Минский район — Северо-Западный фронт) [95] и Ан-ский (Киевский район — Юго-Западный фронт). В упоминавшемся письме в редакцию «Еврейской старины» Ан-ский, в частности, пишет: «За последнее время мною лично собрана значительная коллекция еврейских музейных предметов, документов и реликвий, относящихся к настоящей войне». Согласно воспоминаниям Рэхтмана, каждый раз, когда Ан-ский возвращается для короткой передышки в Петроград, он привозит с собой ящики, полные этнографических материалов, ценных исторических документов, разорванные свитки старинных Тор, окровавленную одежду, старые молитвенники, печати и т.д. Осенью 1915 г. Ан-скому удается доставить в Петроград утварь из синагоги Луцка [96]. Несмотря на чрезвычайную загруженность делами помощи жертвам войны и спасения национальных реликвий, он находит время и душевные силы, чтобы записывать новый «фольклор смятения и ужаса», порожденный кошмаром войны.

События военного времени не позволяют в полной мере реализовать первоначальный план тотального обследования «черты оседлости». Однако архив, накопленный этнографической секцией ЕИЭО, обработкой и классификацией которого заняты ее сотрудники, представляет собой уникальное собрание фольклора, этнографических материалов и произведений изобразительного искусства восточно-европейского еврейства. Согласно докладу этнографической секции, ее собрание насчитывает 5—7 тысяч художественных работ и до 25 тысяч фольклорных и этнографических материалов [97]. На очереди — задача актуализации собранного материала, органичного введения его в контекст современной культуры. Творческое освоение фольклорных тем и образов в драматургии, прозе и поэзии — таков путь реализации этой задачи Ан-ским-писателем.

В то же время Ан-ский-этнограф, организатор и популяризатор этнографической науки использует другие возможности для ознакомления самой широкой аудитории с аутентичными фольклорными источниками и произведениями народного искусства. В различных городах он читает публичные лекции по еврейскому народному искусству и фольклору, сопровождая их демонстрациями фотопроекций снимков, сделанных в экспедициях, или выставками собранных художественных предметов [98], участвует в фольклорных музыкальных вечерах, однако основной итог экспедиционной работы исследователь видит в подготовке многотомного научного издания собранных материалов и создании Еврейского национального музея.

Намеченные к изданию фольклорные, этнографические и художественные материалы, по мнению Ан-ского, «должны лечь в основу еврейской этнографической науки, призваны сыграть большую роль в деле расцвета еврейской культуры, литературы и искусства» [99]. В первую очередь из намеченных 40 томов предполагается издать 4 тома фольклорных материалов (легенды о кровавом навете, исторические сказания, мистерии, заговоры), 1 том исторических документов, 5 томов музыкальных произведений (нигуны, литургическая музыка, свадебные мелодии, народные песни), 5 альбомов еврейской художественной старины (народная графика, синагоги и их внутреннее убранство, ритуальные и бытовые предметы, надгробные памятники, ритуальные и бытовые сцены и типажи).

Ан-ский приступает к работе по подготовке к изданию первого альбома «Еврейской художественной старины» и, соответственно, к поиску средств для его издания. Первый альбом «с общей вводной статьей известного художника и критика А.Н.Бенуа и рядом статей других художников и критиков искусства и этнографов... заключает снимки с редчайшей агады XV в., с молитвенников на пергаменте, итальянских «ктубот» XVII в., с старинных акварельных лубков-примитивов, Пинкусов и Мизрахим, снимки редких старинных надгробных камней, гробниц великих мужей и святых мучеников, старинной утвари и предметов культа, синагог и исторических зданий...» [100]. Финансирование издания частично производится за счет средств от подписки из него. В печати появляются объявления о выходе альбома «Еврейской художественной старины» и даже первые отзывы на него [101], однако в хаосе революционных событий издание альбома так и не состоялось.

Помимо публикаторской деятельности Ан-ский видит и другие возможности широкой презентации экспедиционных находок. Особенно дорога ему мысль об организации Еврейского национального музея. Именно с деятельностью музея Ан-ского связывает задачу национального самопознания. Здесь, по его мнению, «наиболее сложные и спорные вопросы национальной сущности» могут быть разрешены «путем изучения жизненных устоев, дум и чаяний народной массы, выражающихся в верованиях, обычаях и творчестве» [102], «это будет академия, где станут изучать фольклор» [103]. Музей, в представлении Ан-ского,— не склад национальных реликвий, а одно из самых действенных средств актуализации национального наследия, способствующее популяризации и преемственности национальной культуры. Собирая в экспедиции художественный и этнографический материал, он планирует разместить его в национальном музее. Свидетельства этому можно найти в его письмах или в отчете 1915 г.: «Приобретено (приблизительно на 6000 рублей) и получено в дар для Национального Музея более 700 предметов, почти исключительно старинных (серебряных, медных, деревянных и проч.) из области религиозного культа (около 80 «годасов», столько же ханукальных лампад, канделябров, люстр, «паройхес», украшений для Торы и т.д.), домашнего обихода, женских украшений, старинной одежды, гравюр, картин и т.д.» [104]. Впервые собранные экспедицией предметы и рукописи (всего более 800 экспонатов) Ан-ский выставляет во время своего доклада о работах экспедиции в апреле 1914 г. [105] Постоянное их экспонирование станет возможным лишь тремя годами позже, увенчав собой многолетние старания ЕИЭО по созданию собственного музея [106].

Организация музея ЕИЭО растягивается на долгие годы из-за отсутствия у Общества специального помещения и невозможности использования того помещения (хоральной синагоги), в котором некогда была развернута небольшая музейная экспозиция [107]. Однако вне зависимости от наличия специальных музейных площадей в процессе работы ЕИЭО накапливается экспозиционная коллекция. К 1914 г. она составляет 159 экспонатов, среди них 25 предметов исторического и этнографического характера, а также полиграфические и фотографические материалы. Музейная коллекция размещается с этого года в собственном помещении — в здании Еврейской Богадельни на Васильевском острове, однако ввиду недостаточности средств для организации экспозиции открытие музея откладывается [108].

В 1915 г. барон В.Гинцбург, формальный владелец коллекции этнографической экспедиции, организованной на его средства, предоставляет все исторические, этнографические, художественные и фольклорные материалы экспедиции в ведение ЕИЭО. Одним из оснований передачи является условие, «чтобы Общество немедленно приступило к размещению в своем музее коллекции экспедиции». Ан-скому передаются функции заведующего музеем. Любопытно, что одновременно Обществу предоставляется опись предметов, предназначенных для Еврейского Музея в Палестине, «если там образуется правоохранительное убежище для евреев» [109].

До февральской революции 1917 г. пребывание Ан-ского в столице затруднено из-за отсутствия у него «права на жительство». В связи с этим руководство музеем с декабря 1916 г. принимает на себя директор архива ЕИЭО С.Гольдштейн, а хранителем музейной коллекции становится И.Лурье [110]. Их усилиями при сотрудничестве с Ан-ским и подготавливается экспозиция, которая весной 1917 г. наконец открывается для посетителей. Музей работает три раза в неделю в утренние часы. Его этнографическая экспозиция (994 экспоната) размещена в застекленных витринах в просторном зале здания Еврейской богадельни, 686 экспонатов относятся к экспедиционной коллекции [111]. Комната рядом с залом выделена для самого Ан-ского, он живет здесь во время своих посещений Петрограда. Однако ситуация в столице в период между двумя революциями не благоприятствует существованию музея. Буквально через несколько месяцев после открытия экспозиции, в сентябре 1917 г., Ан-ский, опасаясь за судьбу коллекции ввиду участившихся в Петрограде беспорядков, хищений, грабежей и погромов, предлагает перевести музейную экспозицию в Москву, ссылаясь на эвакуацию из Петрограда подобных учреждений [112]. Его коллеги по ЕИЭО считают эвакуацию преждевременной, однако в целях более надежной сохранности экспонатов упаковывают большую их часть в ящики, которые размещают в специальном хранилище. По-видимому, в экспозиции музея остаются лишь полиграфические и фотографические материалы [113].

После октябрьской революции весной 1918 г. представители новой власти — Комиссариата по еврейским делам — пытаются овладеть музейной коллекцией. Изданный Комиссариатом декрет «Об учреждении Центрального Еврейского Архива» гласит: «При Центральном Еврейском Архиве учреждается Центральный Еврейский Музей. Предметы старины, искусства и древности, музеи, библиотеки, архивы и собрания рукописей, где бы они не находились, принимаются, как национальная собственность еврейского народа, под охрану власти рабоче-крестьянского правительства в лице Комиссариата по Еврейским Национальным делам». Декрет предоставляет право сотрудникам Комиссариата реквизировать предметы старины в случае возникновения «опасности их исчезновения, похищения, порчи, либо при наличии основания опасаться вывоза их за границу» [114]. Переходя от слов к делу, 10 апреля 1918 г. представители Комиссариата «закрывают музей и архив ЕИЭО под предлогом получения сведений о хищениях в них. Попутно была опечатана комната заведующего музеем Ан-ского, проживающего там же» [115]. Благодаря энергичному вмешательству Ан-ского на этот раз удается быстро ликвидировать демарш новой власти, музей и архив возвращаются к своим владельцам. В газетах появляется лицемерное опровержение: «Комиссариат по еврейским делам петроградской коммуны заявляет, что извещение о происходивших будто бы в музее и архиве ЕИЭО хищениях, следствием чего явилось опечатание помещения музея и по недоразумению также частной квартиры основателя музея С.А.Ан-ского было помещено в газетах без ведома Комиссариата и сведения эти по проверке оказались несоответствующими действительности» [116]. Эта маленькая победа Ан-ского не могла послужить основанием для возобновления работы Музея ввиду наступавшей в Петрограде разрухи. Вскоре полностью замирает деятельность самого ЕИЭО и его музея в силу отсутствия финансирования этих учреждений и невыносимых условий жизни старой петербургской интеллигенции, влачащей полуголодное существование под страхом экспроприаций и репрессий.

Музей открывается вновь 17 июня 1923 г., уже после смерти Ан-ского. В основе его исторического, этнографического, музыкального и художественного отделов по-прежнему находятся материалы, собранные Ан-ским и его экспедицией. Музей возглавляют скульптор И.Гинзбург [117], а с 1926 г.— д-р А.Брансон [118], среди членов музейной комиссии — бывшие коллеги Ан-ского З.Киссельгоф, И.Равребе [119], С.Юдовин. Последний остается хранителем музея вплоть до его окончательного закрытия. В течение 1920-х гг. музей ЕИЭО является едва ли не основным очагом национальной научной и просветительской работы еврейских ученых Ленинграда. Продолжающаяся экспедиционная деятельность расширяет собрания его фольклорных и этнографических материалов. Коллекции художественного и музыкального творчества восточноевропейского еврейства этого единственного еврейского музея на территории РСФСР не имеют себе равных. Однако в год «великого перелома» (1929), когда острие очередной карательной кампании направляется на ленинградские научные учреждения, ничто не способно защитить музей. Постановление ленинградских властей о закрытии ЕИЭО и его музея напоминает по своей сути и форме десятки постановлений того времени: «Музей, несмотря на наличие в нем весьма ценных с научной точки зрения экспонатов, которые могли бы быть использованы для антирелигиозной пропаганды, до сих пор по своей постановке приспособлен для пропаганды шовинистическо-религиозной идеологии» [120]. Представители «нового поколения» «советской-еврейской научной общественности, концентрирующейся вокруг коммунистического руководства», непреклонные в своем решении «перешибить хребет ученой контрреволюции» [121], съезжаются в Ленинград из Москвы, Киева и Минска с тем, чтобы разделить музейные и архивные коллекции ЕИЭО между новыми пролетарскими еврейскими научными учреждениями [122]. Так на рубеже 1930-х гг. заканчивает свое существование любимое, но не последнее «детище» Ан-ского.

Осенью 1918 г. Ан-ский поселяется в Вильно. Невзирая на тяжелую болезнь он, с присущей ему энергией, занимается литературным трудом, общественной и культурно-просветительской работой. Имея солидный общественный авторитет и опыт организатора этнографической науки, он становится инициатором и одним из основателей Еврейского Историко-Этнографического Общества в Вильно в феврале 1919 г. Музею общества он передает ценные экспонаты, среди них «годесы», а также еврейские ассигнации военных лет, гравюры, художественные альбомы и экспедиционные фотографии [123]. Антиеврейский погром в апреле 1919 г. вынуждает Ан-ского покинуть Вильно с тем, чтобы поселиться в Варшаве. Накануне смертельного сердечного приступа 7 ноября 1920 г. он выступает с докладом о задачах еврейской этнографии и фольклористики на открытии Еврейского Историко-Этнографического Общества в Варшаве, учрежденном по его инициативе.

Трудно не удивиться тому, что в страшные годы войн, революций, погромов Ан-скому удается сохранить веру в значимость культурного созидания, самоотверженно и неуклонно продвигаться в осуществлении поставленной некогда задачи «воспитания народа к национальной жизни». Возможное недоумение рассеют следующие строки одного из писем Ан-ского последних лет: «Огромность страданий, которые еврейский народ переносит, свидетельствует и об огромности его духовных богатств, во имя которых он готов их переносить. На возвращение к еврейству можно и должно смотреть поэтому не как на подвиг, не как на самоограничение, а как на «ввод в наследство», как на приобщение к огромному богатству, которым можно радостно и гордо жить» [124].

Примечания