И.Яшунский Российское еврейство и мировая война

Антиеврейская политика правительства в целом, выселение в глубь страны около полумиллиона человек привели к важнейшим последствиям. Еврейский вопрос вновь стал орудием в политической борьбе, а перемещение таких масс людей дестабилизировало экономическое положение и обострило до предела антимонархические настроения еврейского населения.

Предположительно, данный очерк был написан И.Яшунским в начале 20-х гг. Он создавался человеком, бывшим непосредственным участником сопротивления, оказываемого общественностью антиеврейской политике. Их автор — не профессиональный историк, но глубоко и всесторонне образованный человек, сумел передать атмосферу тех лет, точно определил и обрисовал основные этапы этой исторической эпопеи.

Рукопись И.Яшунского взята мною из фонда И.Чериковера в Нью-Йоркском архиве YIVO Institute for Jewish Research. При подготовке к печати она была лишь приведена в соответствие с современными языковыми нормами. Стиль же автора оставлен без изменений. Работа, на мой взгляд, не нуждается в дополнительных комментариях, так как создавалась для самого широкого круга читателей. В то же время она бесспорно имеет особое значение, так как принадлежит перу современника описываемых событий и является по сей день практически единственным обобщающим очерком.

Иосиф Яшунский — публицист, переводчик, педагог и общественный деятель, оказался в тени своих более именитых соратников. Хотя его работа по библиографии еврейской печати в России до сих пор сохраняет свое значение (Еврейская периодическая печать в России в 1917—1918 гг. Пг., 1920). Поэтому для более полного знакомства с личностью автора в качестве послесловия использованы воспоминания о нем его друга и коллеги по общественной деятельности Г.З.Абрамовича.

Как приложение использованы стенографические записи конфиденциальных бесед представителей еврейской общественности с министрами в 1915 г. по всему спектру проблем, связанных с антиеврейскими репрессиями в стране.

Подготовка к печати осуществлена в период научной командировки в США, организованной International Research and Exchanges Board и при самой благожелательной поддержке руководителя программ этой организации Беаты Дафельдекер и старейшей сотрудницы YIVO Дины Абрамович, а также руководителя архива YIVO Марека Веба.

Очерк предназначается главным образом для тех, кто в свое время мало или вовсе не интересовался еврейской хроникой, но, быть может, он окажется небесполезен и для тех, кто стоит ближе к еврейской жизни. Им он поможет восстановить в памяти переживания недавнего прошлого.

Российское еврейство не оставалось в стороне от общего патриотического движения, а приняло в нем самое деятельное и искреннее участие, — и это явилось еще большей неожиданностью для правящих кругов. Не надо забыть, что именно годы и месяцы перед началом мировой войны совпали с новым и резким напряжением антисемитизма в официальных сферах. Только что закончено было дело Бейлиса, нарочито инсценированное министерством юстиции (после революции найдены документальные доказательства этому). Несмотря на его провал, возбуждено было аналогичное дело в Фастове, ликвидированное только на исходе первого года войны. Ограничительное законодательство против евреев применялось во всей строгости, хроника событий полна была сообщениями о еврейских выселениях, а вдобавок к старым правоограничениям готовились новые скорпионы. Очень влиятельный в ту пору “Съезд объединенных дворян” был застрельщиком в этом походе против евреев. Государственная Дума тоже стала на юдофобскую точку зрения и приняла пожелание о разработке вопроса об изгнании евреев из армии. В подлежащих ведомствах разрабатывались проекты о “национализации” торговли и промышленности, т.е. устранении евреев из хозяйственной жизни страны, и, как первый шаг на этом пути, последовали новые ограничения прав евреев на участие в акционерных компаниях. Для еврейского юношества, стремящегося в двери учебных заведений, уготована была жеребьевка, и т.д. и т.д. Но объявлена была война, война защитительная, оборонительная, и все это, все неизбывное горе бесправия и связанных с ним мучительных моральных обид, было позабыто. Представитель евреев в Государственной Думе, депутат Н.М.Фридман, мог, не кривя душой и со всею искренностью, выступить в заседании Гос. Думы 26 июля 1914 г. со следующей декларацией:

“В великом порыве, обнявшем все племена и народы России, евреи выступают на поле брани плечом к плечу со всеми народами ее. В исключительно тяжелых правовых условиях жили и живем мы, евреи, и тем не менее мы всегда чувствовали себя гражданами России и всегда были верными сынами своего отечества. Никакие силы не отторгнут нас от нашей родины России, от земли, с которой мы связаны вековыми узами, и в защиту нашей родины от иноземного нашествия мы выступаем не только по долгу совести, но и по чувству глубокой к ней привязанности. В настоящий час испытания, следуя раздавшемуся с высоты престола призыву, мы, русские евреи, как один человек, станем под русскими знаменами и положим все свои силы на отражение врага. Еврейский народ исполнит свой долг до конца.”

“В этот великий исторический момент — писал накануне думского заседания еврейский еженедельник “Новый Восход” — русские евреи, все как один человек, встанут на защиту своей родины. Каждый из нас исполнит свой долг перед отечеством, исполнит его до конца твердо и мужественно, с полным сознанием лежащей на нем ответственности.” “В такой момент вторила ему сионистская газета “Гацефира” — “все отходит на задний план перед лицом общего врага, общего всему без различия населению России.”

В заявлениях с парламентской трибуны и со столбцов печати верно отразилось общее настроение российского еврейства. Было бы, конечно, неправильно утверждать, что все еврейство в России было абсолютно единодушно в своих мыслях и чувствах в тот исторический момент. В разных еврейских кругах можно было подметить градации патриотического подъема, но нигде не было того, что после окрещено было “пораженчеством” и нерусской ориентацией.

Серьезное сознание необходимости исполнить гражданский долг и принести нужные для этого жертвы — таков был минимум патриотизма в еврейской среде в первые дни после объявления войны. Вражда к существующему режиму, к правящим кругам не заслонила интересов страны, правительство не было отождествлено с родиной, — в этом объяснение столь поразившего многих патриотизма евреев России. “То, что сознано и признано было долгом гражданина, — и послужило категорической линией поведения; то, что надо было сделать, то и решено было сделать. Это было сознательное исполнение долга”. Эта характеристика поведения германских социал-демократов в дни войны, принадлежащая Карлу Реннеру, как нельзя лучше обрисовывает настроение той части еврейства, которая, памятуя о прошлом, наименее заразилась патриотическим подъемом. На практике сознательное исполнение долга не многим отличается от поведения, продиктованного “любовью к отечеству и народной гордостью”, — и в результате в первые дни войны российское еврейство оказалось объятым единым порывом патриотизма. В столицах, городах и местечках имели место еврейские патриотические манифестации и демонстрации. Не только не было уклоняющихся от мобилизации, но евреи шли и в добровольцы. Остающиеся на местах щедро жертвовали на дело обеспечения семей мобилизованных, без различия исповедания, на устройство лазаретов для раненых и на прочие нужды войны.

Мы привели эту длинную цитату, так как в ней характерно преломилось тогдашнее настроение еврейских масс: серьезное исполнение долга, согретое и озаренное верой в то, что по окончании войны должна наступить и в жизни русского еврейства новая полоса. “Не только интеллигенция, но и масса — писал об этом впоследствии “Новый Восход” — каким-то глубоким чутьем почувствовала, что это война не обычная... В этой войне почувствовали мировую катастрофу, которая давно назревала и которая, мимо воли отдельных лиц и классов, должна привести к обновлению Европы, к настоящему торжеству права и справедливости, к новой светлой полосе жизни и для еврейского народа.”

“Мобилизация прошла в черте необычайно хорошо, что даже отмечено высшими военными властями” — писал компетентный еврейский деятель и писатель из Литвы. (Л.Борисов, в “Рассвете” 31 Х 1914). — Евреи спешили явиться на сборные пункты, боялись опоздать. Этим объясняется то, что так велико было количество евреев в войсках, которые приняли натиск неприятеля и заняли Восточную Пруссию. Евреи выказывали исключительный героизм. Появилось много еврейских раненых и в том числе много евреев, украшенных георгиевскими крестами. Несмотря на тяжелый экономический кризис и почти полное разорение, евреи черты выказали редкую жертвоспособность. Самоотверженно стали работать еврейские санитарные дружины, открывались образцовые еврейские лазареты и др[угие] учреждения для помощи раненым и семьям запасных. Много еврейских средств и энергии было вложено и в общие лазареты и учреждения. Словно повеяло свежим воздухом. Благодаря своему неиссякаемому, ничем не погашаемому оптимизму, многие евреи стали верить, что в зареве мирового пожара, в крови и муках родится новая жизнь и для еврейства.”

Настроение это передавалось и не еврейским кругам, в частности — исконным противникам еврейства, полагавшим подавление еврейства в основу государственной политики. Такие экспансивные и записные юдофобы, как Пуришкевич и Думбадзе, под влиянием еврейских патриотических манифестаций, стали каяться в прошлых своих поступках и бурно изъясняться в любви к евреям. На еврейскую уличную манифестацию в Петрограде “Новое Время” откликнулось следующими строками: “Такие минуты не забываются. Каждый искренний братский порыв населяющих Россию народностей принесет драгоценные плоды не только русским, не только в настоящее трудное время. Пронесется гроза, выглянет солнце мира над родиной, и русский народ не забудет тех, кто в дни испытаний бодро шел с ним рядом, плечо о плечо.”

Эти слова тоже были сказаны искренне. В те первые дни все действовали под влиянием инстинктов и импульсов, и еврейский патриотический порыв заставил дрогнуть даже закоренелых антисемитов, и с открытым сердцем пошли они на установление “бургфридена” в области еврейского вопроса.

Обвинение в “спекуляции на равноправие” — вот был подлинный ответ правительства на патриотический порыв еврейства. Болезненно восприняли его евреи. А между тем это было только начало, только первый этап специально военного антисемитизма, которому суждено было своими ужасами затмить человеконенавистнические деяния мирного времени. То было временное орудие борьбы с еврейством в условиях военного времени, и оно скоро было отброшено, ибо найдено было орудие, неизмеримо более действенное, — повальное обвинение русских евреев в предательстве и измене.

Сотни, тысячи, позднее десятки тысяч выселялись таким способом и скитались, с клеймом изменников на челе, по ближним местечкам и городам, ища пристанища. Было немало таких, которые по нескольку раз подвергались мытарствам изгнания: не успевали они осесть в данном месте, как фронт приближался туда, и евреи этого пункта, постоянные жители и выселенцы, изгонялись... Более состоятельные не ждали принудительного выселения и старались заблаговременно перебраться куда-нибудь подальше от фронта, тем более, что помимо выселений в прифронтовой полосе творились еще другие ужасы. Так беспрерывно росла волна беженства и выселенчества, начиная с августа-сентября 1914 г. Апогея своего выселения достигли 3 мая 1915 г., когда последовал приказ о немедленном выселении поголовно всех евреев из мест Ковенской и Курляндской губерний, не занятых неприятелем. До 30000 душ были тогда одним росчерком пера сдвинуты с мест и обречены на муки скитальчества.

Нарисованная картина, повторяем, изображает выселение при наиболее благоприятных обстоятельствах и дает только слабое представление о переживаниях выселенцев. Мотивы выселения ведь не составляли секрета. Еврейские выселения, сначала производившиеся по инициативе местных военачальников, позднее возведены были в систему, и в приказах по армиям и фронтам они открыто мотивировались “шпионажем, которому евреи предаются на всех фронтах”. Навет получал официальное, высоко авторитетное подтверждение, и позорная кличка изменников преследовала выселенцев и беженцев по пятам, по дороге, в поезде, на местах нового поселения...

Евреи — изменники и шпионы. Значит — находясь среди еврейского населения, армия находится во вражеской среде, а если так, то с евреями надо обращаться не как с собственными гражданами, а как с неприятельским населением. Военные власти не остановились и перед этим выводом, и впервые в новейшей истории армия стала брать из своего же населения заложников, конечно — только от еврейского населения. Вот образчик одного, из массы относящихся сюда, приказов от 25 II 1915 г.: “Начальнику этапно-хозяйственного отдела Штаба III армии. Ныне же необходимо принять меры к очищению всего района армии с ее тыловыми учреждениями от всех подозрительных и неблагонадежных лиц, выселяя таковых в пределы России этапным порядком. Независимо от сего во всех городах, местечках и крупных селах необходимо брать заложников, преимущественно евреев, из лиц, пользующихся влиянием или более зажиточных, и отправлять их этапным порядком в пределы России.”

Приказы эти неукоснительно проводились в жизнь. Во второй половине 1915 г., когда правительство, под давлением Государственной Думы и европейского общественного мнения, решило освободить всех евреев заложников и не брать более новых, их в разных местах заключения оказалось несколько сот человек. А сколько евреев-заложников безвинно погибло за действительные и еще больше за мнимые прегрешения своих соплеменников...

В основе выселений и института заложничества лежала идея, что все евреи России связаны круговой порукой — один из исконных руководящих принципов политики еврейского бесправия. Поход русских на Галицию привел к прямо фантастическому расширению пределов применения этого принципа и явился новым источником бедствий, как для галицийского еврейства (тема, выходящая из рамок нашего изложения), так и для евреев России. Галицийские евреи, граждане Австрии, обязанные по долгу совести служить своей родине и всеми силами бороться против неприятельского вторжения, честно исполняли эту свою обязанность. Но для русской армии, начиная с солдат и кончая офицерами и высшим командованием, галицийские евреи были не австрийцы, а евреи [выд. автором], такие же самые, каких они видели на улицах Варшавы и в любом польском прифронтовом местечке. Совершенно не разбираясь в том, что галицийские евреи обязаны отражать русское нашествие, русские брали голый факт враждебного к ним отношения галицийских евреев и ставили его в вину русско-польскому еврейству. Другими словами — честное исполнение галицийскими евреями гражданских обязанностей воспринималось как еврейская измена... В результате — кровавые преследования галицийских евреев, а в пределах России — ряд приказов и распоряжений, продиктованных тем, что “опыт войны выяснил враждебное к нам (русским) отношение еврейского населения Польши, Галиции и Буковины” (выдержка из телеграммы гл.начальнику Минского воен. окр.). Впрочем, не приходится удивляться тому, что военные власти игнорировали наличность государственной границы между Польшей с одной стороны, Галицией и Буковиной с другой и рассматривали, как единое целое, евреев разных государств, когда достоверно известен следующий факт. В бытность Сазонова министром иностранных дел, он, в беседе с представившейся ему еврейской депутацией, счел возможным сослаться на враждебное отношение к России галицийских евреев, как на одно из оправданий применяемых против евреев репрессий. И входивший в состав депутации еврей, член Госуд[арственной] Думы, должен был напомнить руководителю российской иностранной политики, что от еврейских граждан Австрии, по меньшей мере, странно требовать измены своему государю.

Итак, различие между евреями по сю и другую сторону государственной границы перестало существовать для военных властей, — евреи, без различия государственной принадлежности, были объявлены врагами России. На этом основании галицийских евреев казнили за “нелояльность” по отношению к России, [как] еще до того стали с евреями Польши и черты обращаться, как с неприятелем.

Всему населению, и в первую очередь армии, были даны наглядные уроки антисемитизма, и результаты этого не замедлили сказаться. Путь следования русских войск в сторону Пруссии и Австрии и обратно превратился сплошь в арену погромов и насилий над еврейским населением. Истомленные неудачными походами, голодные, потерявшие дисциплину солдаты, при явном попустительстве со стороны начальства, если не под непосредственным его руководством, вымещали свою злобу на евреях. Повторялись времена Хмельницкого; евреев били, грабили, убивали, женщин насиловали, синагоги оскверняли... Первый опыт такого обращения с мирным населением проделан был русскими войсками в В[осточной] Пруссии и затем уже ничего не стоило повторить его в своей же стране над евреями. Примитивную психику русского солдата, в которой зачатки высоких нравственных порывов уживаются с необузданными животными инстинктами, легко было направить по руслу насилия над евреем.

“— Нас на худое нет худа подстрекнуть. На жидов же нашего брата ровно гончих выпускают. Гони да тявкай, да казенный хлебушка чавкай” — записал солдатскую беседу один очень тонкий наблюдатель. И напускали солдат на евреев. И то, что было мрачной трагедией для евреев, зачастую воспринималось солдатами всего лишь, как занятный эпизод военной жизни.

“— А потом начальство жидов нам предоставило”, читаем мы в другой записи с фронта. “Ну и смеху было... Который ревет белугой, который, как пришел, так лег, словно мертвый, сам белый, только уши торчат... А как вошли мы в дом со Степой Ковалевым, и всякого добра много увидали... Расстелили мы одеяло, и класть стали, что кому, потом разберем... Как укладали мы в одеяло, жидок наш пришел. “— Ребята, — говорит — “нельзя так”. А мы молчим... Он еще лопотать, а мы молчки свое... Он осерчал, в крик, — ротный зашел. Ему смешно, а нельзя, обязан запретить. Сам хохочет, а вещи велит бросить... Ну, и было жиду, и от нас, и от ротного... В лазарет ушел...”

“— Жиденка одного так забыть не могу” — рассказывал другой солдат. — “Почитай, в час один его солдатня кругом осиротила. И матку забили, отца повесили, сестру замучили, надругались. И остался этот, не больше, как восьми годков, и с им братишка грудной.”

Не всю солдатскую массу обуял этот дух насилия и разрушения. Были в солдатской среде и другие настроения. “— Евреи народ древний, — рассуждает тоже солдат, — “у них сила в уму, и книги есть старые. Не даром Господь Иисус Христос у евреев явился. Через тот случай урок христианам. А то, напускают со своры, ровно, что в хитрости еврейской вся сила, и злу нашему потачка” — (Эта и предыдущая цитаты взяты из замечательной книги Софии Федорченко: “Народ на войне. Фронтовые записи.” Киев, 1917, стр. 105, 46, 66). Были и такие настроения, но не они в то время руководили солдатским поведением. Последнее направлялось сознательными антисемитами в военных и штатских мундирах и без таковых, — и путь русской армии обозначился рядами безвестных еврейских могил, сотнями осиротевших и беспризорных детей, множеством исковерканных молодых жизней и неописуемым ужасом для тех, кто непосредственно от насилия не пострадал. Над каждым еврейским селением, над каждым еврейским домом витал призрак возможного насилия над жизнью, честью, достоянием. Жизнь русского еврейства превратилась в сплошной кошмар, и потребовался общий перелом в настроении страны, чтобы сквозь гущу погромного военного антисемитизма пробился луч света.

Ниже мы увидим, что этот перелом наступил в середине 1915 г. Осень этого же 1915 года ознаменовалась ужасными солдатскими погромами. “Началось страшное отступление из Литвы — пишет известный историк С.М.Дубнов на основании изучения материалов о военных погромах и насилиях, — стотысячные армии отступали по дорогам, запруженным десятками тысяч беженцев всех национальностей. Какой-то разрушительный самум пронесся над недавно еще цветущим краем. Стихия грабежа и насилия, бич деморализованной армии, обрушилась на все слои населения, но больше всего на евреев, на которых армию давно успели натравить. То, что творилось над евреями на необозримом пространстве Виленской, Минской и части Витебской губ., по пути отступления наших войск в августе и сентябре 1915 г., заполнит когда-нибудь самую черную страницу еврейского мартиролога и русской истории. Сплошь разгромленные города, разграбленные дома, избитые или убитые люди, изнасилованные женщины — вот трофеи отступления. Эти ужасы совершались главным образом в дни еврейских осенних праздников между Рош-Гашоно и Иом-Кипур, которые на сей раз вполне оправдали свое название — “страшные дни”.

Происходили до конца года и выселения.

Правительство понимало, что оглашение всего, что творится с евреями на фронтах и в ближейшем тылу, не может не вызвать возмущения, и всячески охраняло эту военную тайну. А чтобы ввести в заблуждение общественное мнение за границей, в союзных и нейтральных странах, правительство не стеснялось прибегать к заведомой лжи. Из авторитетных источников распространялись, напр[имер], сведения, что русским евреям предоставлено чуть-ли не полное равноправие. В Гос. Думе министр иностранных дел 27 января 1915 г. категорически опроверг “слухи о произведенных будто бы русскими войсками погромах еврейских домов, массовом избиении еврейского населения”. Правительство как бы стыдилось действий, которые оно же само поощряло.

Мало-помалу, однако, стал намечаться перелом в отношении русского общества к военному антисемитизму, правда — только в тесных интеллигентных кругах. Несмотря на тяжелый гнет цензуры, там стало известным фактическое положение вещей, то “многое и страшное”, на которое намекал в Госуд. Думе еврейский депутат. Ближайшее ознакомление на месте с делами и подвигами польского антисемитизма заставило — опять-таки, пока лишь ограниченные кружки интеллигенции — критически разобраться в происходящем и отвергнуть тенденциозно-одностороннюю точку зрения на польско-еврейские распри. В начале 1915 г. в обеих столицах происходят собеседования интеллигенции о еврейском вопросе, и инициаторы бесед во главе с Горьким, [Л.]Андреевым, [Ф.]Соллогубом объявляют еврейский вопрос — “вопросом русской совести”, формулируют его, как “русский вопрос о евреях” и призывают к активному вмешательству в польско-еврейские отношения. По условиям военного времени собеседования эти были закрытые, движение не могло войти в широкую публику, но кое-что все же было предпринято для просвещения всего общества. В газетах печатаются статьи видных писателей, в марте появляется обращение к русскому обществу за подписями виднейших представителей русской литературы и науки, взывающее к разуму и совести русских людей и приглашающее их “поставить одним из условий государственного строительства прекращение гонений на евреев и полное уравнение их в правах”. Позднее создается русское общество вспомоществования еврейскому населению и русское же общество для изучения еврейской жизни, — радикальная русская интеллигенция организуется для противодействия правительственному и общественному антисемитизму. Линия общественного поведения намечена правильная — еврейские бедствия правильно поняты, как результат еврейского бесправия, это последнее признано общегосударственным злом. Но независящие обстоятельства мешают развернуться движению, — достаточно сказать, что вышеупомянутое “обращение к обществу”, написанное достаточно бледно и сдержанно, могло появиться только в нескольких газетах, — результаты получаются минимальные.

Чисто идейному порыву интеллигенции приходит на помощь движение в пользу евреев, продиктованное реальными жизненными интересами. Поток беженства и выселенчества увлек состоятельные и производительные элементы еврейства, и необходимость для них селиться преимущественно в пределах еврейской черты, территория которой все сужалась в виду наступления немцев, явилось помехой для целесообразной эвакуации промышленности и грозила осложнить и без того тяжелое экономическое положение страны. По мере того, как общество организуется и пытается взять в свои руки обслуживание армии и мобилизацию промышленности в интересах обороны, ими познается весь вред антиеврейской политики правительства.

Смоленская городская дума первая выступила (конец 1914 г.) с ходатайством об отмене еврейских ограничений. В январе 1915 г. аналогичную резолюцию выносит Вольное Экономическое Общество в Петрограде и курортный съезд. В феврале в том же духе высказывается съезд городов, в апреле — съезд биржевых комитетов и золотопромышленный съезд. Но одинокие голоса, к тому же заглушаемые цензурой, тонут в море клеветы, распространяемой при прямом содействии властей. В середине 1915 г. всю Россию обходит официальный рассказ о событии в Кужах, где будто бы евреи изменнически спрятали в погребах немцев, которые затем уничтожили пришедший русский отряд. Афиши “Правительственного Вестника” с этим рассказом были расклеены повсюду, частным изданиям приказано было воспроизвести полностью это сообщение. Народным массам насильно навязывались инсинуации, и в конце концов, не только обыватель стал верить в сказку о еврейском предательстве, но и многие из так называемого прогрессивного общества склонились в сторону врагов еврейства. Сами стесняясь распространять навет, они хранили молчание, — многие, напр[имер], считавшиеся друзьями евреев, отказались дать свою подпись под вышеупомянутым обращением к обществу — и косвенно становились участниками травли евреев.

Одиноко звучали голоса защитников еврейства. Понадобилась военная катастрофа, чтобы открыть обществу глаза на истинное положение вещей и на истинных виновников неудачи русского оружия. Военный кризис летом 1915 г. в связи с дефектами снаряжения и начавшееся отступление русский войск из Польских и Литовских губерний, заставили общество встрепенуться. Мясоедовская история заставила беспристрастных людей задуматься над тем, кто же в самом деле изменники и шпионы, мирные ли евреи, или те, кто держит в своих руках все военные тайны. Правящие круги почувствовали неуверенность, была созвана Гос. Дума.

Со второй половины 1915 г. пути общества и правительства начинают расходиться, — постепенно проникает в народное сознание убеждение, что военные несчастья обрушились на Россию не случайно, а естественно вытекают из режима самодержавия, постепенно обнажается преступное неумение правящих кругов поставить, как следует, дело обороны и их готовность скорее пожертвовать интересами страны, нежели поступиться своими позициями. Информация, разоблачающая махинации авторов наветов на евреев, падает теперь на благодарную почву, — размеры русских поражений столь велики, разруха на фронтах и особенно в деле снабжения армий так велика, что попытка свалить всю вину на изменников-евреев не удается, как явно несостоятельная. Навет утрачивает свою убедительную силу параллельно с тем, как в обществе и в самой армии углубляется оппозиционное настроение. Невидимо зреют уже ростки, которые в 1917 г. приведут к революционному взрыву. Мы выходим из полосы антисемитизма правительстванного и общественного и входим в полосу антисемитизма чисто правительственного.

Государственная Дума в рассматриваемое время служила единственной трибуной, с которой раздавалось правдивое слово о евреях, но решения большинства Думы лишь очень смутно отражали охватившее общество оппозиционное движение. По вопросу национальному Гос. Дума при открытии сессии прямо стала на точку зрения правительства: повторяя слова премьер-министра Горемыкина из его программной речи, она на тербование национальностей ответила формулой о беспристрастном и благожелательном отношении ко “всем верным России гражданам без различия племени, языка и веры”. Поправка об исключении слова “верные” была отвергнута; отклонено было и пожелание, чтобы “в ближейшем будущем были приняты меры к устранению всяких административных стеснений, направленных против отдельных народностей, и к отмене всех ограничительных законов, связанных с вероисповеданием и национальностью”. Месяцем позднее думский центр образовал “прогрессивный блок” с представительством умеренной оппозиции в лице кадетов, и, по настоянию последних, в программу “блока” был включен компромиссный пункт о евреях, гласивший: “Вступление на путь отмены ограничений в правах евреев, в частности, дальнейшие шаги к отмене черты оседлости, облегчение доступа в учебные заведения и отмена стеснений в выборе профессий; восстановление еврейской печати”. Никаких практических последствий этот пункт не имел, да и судьба самого блока оказалась печальной, — на основное его требование, о призыве к власти людей, облеченных народным доверием (смягченное в угоду умеренно-правых требование ответственного министерства), правительство ответило в сентябре закрытием сессии Гос. Думы. Период колебаний окончился для правительства, и это не преминуло сказаться и в его еврейской политике.

Военные власти и местные администраторы вообще не знали колебаний, они сразу оценили более мягкое отношение правительства к евреям, как явление случайное, как эпизод, и соответственно этому поступали. Накануне открытия думской сессии военные власти закрыли в Варшаве, Вильне и Белостоке все периодические издания на еврейском языке, независимо от их содержания. Беженцев подвергали по пути и в местах нового поселения всяческим гонениям, а когда был издан щербатовский циркуляр, власти на местах не хотели с ним считаться, а нужны были особые хлопоты, чтобы добиться, например, его признания в Сибири. На Кавказе циркуляр не только не применялся, но кавказский наместник даже счел себя вправе отдать распоряжение о выдворении всех беженцев-евреев, хотя бы они пользовались повсеместным в России правожительством. В Киев и в разные пункты Петроградской губ. евреев не допускали военные власти, для которых распоряжения гражданских властей не были обязательны. Относительно права приобретения недвижимостей в “новой черте” последовало неблагоприятное для евреев разъяснение. О каких-либо новых льготах теперь и речи нет, зато вводятся новые ограничения, применяются новые репрессии. Осенью закрываются все еврейские повременные издания в Петрограде. Вводится процентная норма для евреев в адвокатуре. Евреи-студенты вновь исключаются из призыва, несмотря на острую нужду в младших офицерах.

Открывается гонение на евреев, служащих в фронтовых учреждениях Земского и Городского Союзов, и после настойчивых повторных требований военных властей общественные организации вынуждены отказаться от сотрудничества многих нужных и полезных для дела еврейских работников, — военная власть требует устранения евреев, хотя бы из-за этого и пострадали обслуживающие армию учреждения. 8 января 1916 г. на улицах Москвы происходит облава на евреев, как на спекулянтов. Непрерывно идет мелочная борьба с евреями, добивающимися права жить в столицах, в курортах, на дачах.

Но это еще не самое худшее. Специфическая черта антиеврейской политики в 1915—1916 г.г. та, что гражданская власть перенесла в сферу внутренних отношений испытанную на фронте систему навета на евреев. Бедствия войны перекинулись с фронта в тыл, — народные массы страдали от дороговизны, расстройства транспорта, отсутствия разменной монеты и т.п. и пошла систематическая травля евреев, как виновников этого неблагополучия. В конце октября 1915 г. “Еврейская Неделя” с горечью констатировала, что “легкая передышка” ликвидирована, — “теперь перед нами все признаки возврата к недавнему прошлому... Из самых разнообразных мест приходят известия, что местные администраторы стараются свалить на евреев все специфические бедствия настоящего времени, такие как чрезмерная дороговизна, недостаток продуктов, стеснение в мелкой разменной монете, и путем публичных объявлений, печатных приказов и всяких других начальственных проявлений... афишируется враждебное отношение к еврейскому населению”. Пошли в ход тенденциозные измышления о зловредных действиях евреев тыла, и центральные ведомства показывают пример своим подчиненным. Еще в июне 1915 г., в период “передышки”, департамент окладных сборов циркулярно распространяет бессмысленную выдумку, что “германцы намереваются произвести в различных местах империи, посредством особой машины, выжигание хлебов на корню”, и что в выпонении этого плана участвуют “немцы, числящиеся в русском подданстве, и привлеченные к этому делу путем подкупа евреи”. В январе 1916 г. департамент полиции разослал знаменитый “кафафовский” циркуляр (назван так по имени подписавшего его вице-директора департамента), где был дан и скреплен официальной печатью свод всех обвинений против евреев.

Вот полный текст этого циркуляра.

Исходя из тех соображений, что ни военные неудачи; ни революционная агитация не оказывают серьезного влияния на широкие народные массы, революционеры и их вдохновители евреи, а также тайные сторонники Германии, намереваются вызвать общее недовольство и протест против войны путем голода и чрезмерного вздорожания жизненных продуктов. В этих видах злонамеренные коммерсанты несомненно скрывают товары, замедляют их доставку на места и, насколько возможно, задерживают разгрузку товаров на железнодорожных станциях.

Благодаря недостатку звонкой монеты в обращении, евреи стремятся внушить населению недоверие к русским деньгам, обесценить таковые и заставить таким образом вкладчиков брать свои сбережения из государственных кредитных учреждений и сберегательных касс, а металлическую монету, как единственную якобы имеющую ценность, прятать. По поводу выпуска разменных марок, евреи усиленно распространяют среди населения слухи, что Русское правительство обанкротилось, так как не имеет металла даже для монеты.

Вместе с тем еврейские агенты повсеместно скупают по повышенной цене серебряную и медную монету. По тем же сведениям, широкое участие евреев в описанной преступной деятельности, по-видимому, объясняется их стремлением добиться отмены черты еврейской оседлости, так как настоящий момент они считают наиболее благоприятным для достижения своих целей путем поддерживания смуты в стране.

Об изложенном Департамент Полиции сообщает Вам для сведения. И.Д.Директора Каффафов”.

Смысл правительственной политики ясен. “Бессильное справиться со все возрастающими трудностями внутренней жизни страны и в предвидении могущих возникнуть на этой почве народных волнений, правительство обращается к средству, которое не раз применялось в прошлом... Всем местным представителям власти внушается для соответственного использования на практике мысль о том, что евреи являются главными виновниками всех выпавших на долю России испытаний. Переданная высшей губернской администрацией низшей и распространенная последней среди населения, эта очевидная клевета имеет очевидной целью обратить против евреев накопляющееся в стране раздражение и недовольство.” (из еврейской декларации в феврале 1916 г. в Гос. Думе). Правительство предвидело, и если не сознавало, то инстинктивно чувствовало, что в народных массах нарастает движение против него, и в видах самосохранения оно хотело направить медленно, но неуклонно накоплявшуюся революционную энергию по руслу еврейских погромов.

Государственная дума все же продолжала быть полезной, как трибуна, с которой можно было обращаться к народу, пользуясь относительной свободой слова. В осеннюю сессию Гос. думы, в разгар распутиниады, стены Таврического дворца услыхали исключительные по смелости речи. Царский режим не уразумел данного ему предостережения и продолжал стремительно катиться в пропасть.

Пришла революция и одним ударом смела много уродливых явлений в русской действительности, среди них и еврейское бесправие.

Прежде, чем перейти к революционному году и к заключительной стадии войны, ознакомимся с состоянием еврейской общественности в военное время.

Мы и здесь не будем приводить наиболее выдающихся фактов и событий из хроники дела помощи, а для иллюстрации возьмем случай самый обыкновенный, рядовой. Мы раньше познакомились с вилькомирскими евреями в момент их горячего патриотического подъема, затем мы видели, как обрушился на них ужас выселения. Приглядимся же теперь к еврейскому Вилькомиру в пути.

Вот что рассказывает наш знакомый повествователь: “В два часа ночи мы подъезжали к корчме, до Ширвинта было еще 3 версты. Около корчмы мелькали огоньки. Когда мы подъехали поближе, к нам подошел старенький худой еврей с фонарем в руке, в сопровождении нескольких молодых людей. “Добро пожаловать, братья, приветствовал он нас торжественно, нас послал к вам раввин м. Ширвинты и еврейская община, чтобы встретить вас и снабдить всем нужным. Мы знаем уже, какое страшное несчастье обрушилось на вас, но не оскудела рука Израиля. Господь смилостивится над вами и над всем народом нашим. Добро пожаловать к нам в местечко.” Мне хотелось ответить, поблагодарить, но спазмы сдавили мне горло, что-то подкатилось под сердце, и я не произнес ни слова. Только глаза у меня наполнились слезами. А встретившие нас молодые люди не позволили нам даже притронуться к вещам, они сами их тащили, сами занесли в дом спящих детей. Кто-то, кажется, стал ставить самовар. А с улицы неслись крики и голоса: вставайте, братья, теперь не время спать, люди валяются на улицах. И все местечко поднялось. А подводы все тянутся, да тянутся, в глазах темнеет. Куда девать столько народу? И кто их прокормит? И да будет записано на веки-вечные, что Ширвинтские евреи с раввином и кантором во главе приняли нас с совершенно небывалым радушием и преданностью. Всякий делился с нами чем только мог, но община в 250 душ не в силах была справиться с задачей устроить 6000 приезжих, среди которых к тому же оказалось много больных, изможденных и разбитых в пути.

“Но вот из Вильны прибыло отделение комитета помощи и приступило к организации помощи квартирной, продовольственной, медицинской. Работа велась в широком масштабе. Образовались группы для отдельных отраслей работы, местечко было разбито на районы, установили план”...

В большем или меньшем масштабе аналогичные сцены разыгрывались в сотнях мест, — когда в сентябре 1916 года были зарегистрованы вышеупомянутые 212.000 беженцев, то оказалось, что они прибыли из 1907 пунктов!

Бюджет учреждений помощи непрерывно рос, — начав с десятков тысяч он постепенно вырос до миллионов рублей. Как ни велика была жертвоготовность русского еврейства, она не в состоянии была покрывать столь крупные расходы. На помощь русскому еврейству пришли евреи Америки и Зап. Европы, но и присланных из-за границы денег не могло хватить на удовлетворение всех нужд. Дело помощи переросло рамки благотворительности, хотя бы и общественной, и могло быть мало-мальски удовлетворительно поставлено только, как дело государственное. Русское правительство в конце-концов вынуждено было признать оказание помощи жертвам войны обязанностью государства и ассигновать необходимые средства из казны. Правительство не могло также не видеть, что его собственные органы не в состоянии справиться с этой новой государственной задачей, и поневоле предоставило свои средства в распоряжение национальных организаций, в том числе и еврейских. Дело, конечно, не обходилось без трений, нужна была постоянная бдительность, чтобы обеспечить еврейским учреждениям причитающуюся им долю из общих ассигнований, приходилось в этом отношении вести постоянную борьбу как в центре, так и местах (на одни виды помощи правительство отпускало средства центральным национальным организациям, на другие — через специально созданные местные свои органы). В 1916 г. правительство стало на путь резкого сокращения ассигнований из казны, и против этой тенденции, грозившей подкопать всю организацию помощи, опять пришлось бороться. В общем и целом правительство предоставило еврейским организациям немалую сумму денег на дело помощи и значительную свободу в распоряжении этими деньгами.

И создалось парадоксальное положение: в самодержавном государстве, ведущем неизменно антисемитскую политику, еврейство в известном смысле осуществляло права национальной автономии. В 1916 г., когда все учреждения помощи уже вышли из организационной стадии и правильно функционировали, Россия была, можно сказать, покрыта сетью автономных еврейских, центральных и местных, учреждений: ЕКОПО выполняло обязанности руководящего органа и ведомства финансов, ОПЕ было ведомством просвещения, ОЗЕ — народного здравия, ОРТ и ЕКО делили между собой функции социального призрения и экономической самопомощи. Работа всех этих многочисленных учреждений объединялась и координировалась обширными кадрами разъездных уполномоченных и инструкторов. В их рядах и вообще в рядах активных работников дела помощи можно было видеть лучших представителей еврейской общественности, в том числе многих партийных работников, которых тяжелые годы реакции заставили уйти с общественного поприща и которых мы позднее, после революции 1917 г., вновь увидим в партийных учреждениях, подчас на видных и ответственных постах.

Сторонники тех или иных взглядов имели возможность в ходе работы выяснять свои точки зрения и организовать своих единомышленников. Так, в 1916 г., на январском совещании по вопросам трудовой помощи, фигурировали организованные группы “еврейских марксистов” и “территориалистов” и под этими весьма прозрачными псевдонимами выступали и ожесточенно спорили бундисты с одной стороны, сионисты-социалисты и сеймовцы с другой. В свое время, в разгар работы, споры и трения разных лагерей и течений иногда воспринимались как помеха очередной работе, в действительности же столкновение мнений создало ту живую атмосферу, которая само дело помощи подняло на высоту общенародного дела и принесло плоды в будущем: оно мобилизовало силы еврейства для активного и организованного участия в государственном строительстве пореволюционного времени.

Вокруг дела помощи выявлялись и меняющиеся политические настроения еврейства. Мы видели патриотический подъем еврейства в начале войны, когда слишком многие отождествили преданность родине с преданностью господствующему режиму. Правительство само все сделало для того, чтобы рассеять это заблуждение. Не осталось тайной для еврейских масс, что навет на евреев и все виды антисемитской политики находят себе могущественную поддержку в самых высоких сферах, в штабе верховного главнокомандующего, вел. кн. Николая Николаевича. Еврейство на горьком опыте убедилось, что война не дает никаких оснований менять давнишнее отношение к самодержавию, как к исконному врагу. Высшие еврейские круги, нотабли, привыкшие облегчать положение своих братьев путем предстательства в сферах, однако и теперь не хотели отказаться от этого способа действия. Так, в начале 1915 г. правление Петроградской еврейской общины обратилось со слезным заявлением к верховному главнокомандующему по поводу обрушившихся на евреев гонений. Заявление осталось без ответа. После этого отдельные лица пытались еще иногда за свой страх и риск представительствовать перед сферами о тех или иных льготах, но эти выступления, поскольку они становились достоянием гласности, встречали в еврейской среде резко отрицательное к себе отношение. Общая позиция еврейства была — категорическое требование равноправия. Когда в августе 1915 г. в Петроград впервые съехались представители провинциальных комитетов помощи, и в частных совещаниях обсуждалось общее положение, раздались одинокие голоса, что, быть может, в минуту столь острой опасности для еврейства, следует апеллировать к монаршему милосердию. Мысль эта встретила решительный отпор, собрание не послало даже верноподданнической телеграммы — что являлось тогда обязательным для всякой общественной организации, — а по поводу воспоследовавшего тогда “щербатовского” циркуляра, была принята следующая резолюция:

“Совещание находит, что предоставление евреям права жительства в городах вне черты оседлости не в состоянии удовлетворить острых и неотложных нужд переживаемого времени и оставляет неприкосновеными основы бесправия. Выражая глубокое негодование по поводу гонений и унижений, которым подверглось еврейское население в течение войны, совещание заявляет, что только законодательной отменой всех действующих в отношении евреев правоограничений, государство исполнит свой долг перед еврейским народом и сделает невозможным повторение подобных гонений.”

Выраженное в заключительных словах резолюции опасение возможных новых гонений имело глубокие основания. Опыт расселения беженцев показал, что вообще говоря, евреи в новой черте встречают со стороны нееврейского населения теплое и благожелательное отношение; но стоило местным властям распространить слухи про еврейскую измену и еврейский шпионаж, стоило им так или иначе стеснить права евреев, как возникали трения и столкновения. В виду этого надо было опасаться, как бы темные силы, при благосклонном содействии властей, не вздумали инсценировать в общероссийском масштабе проявления “народного возмущения” — по поводу расширения черты. Еще больше надо было опасаться эксцессов со стороны армии, когда окончится война и настанет период демобилизации (тогда не предвидели, что война затянется до 1918 г.). Антисемитская агитация в армии ни на минуту ведь не прекращалась. Официальные “Армейский Вестник”, напр[имер], издавался под редакцией сотрудника черносотенной “Земщины” и сделал своей специальностью печатание инсинуаций на евреев. В августе 1915 г. штаб верховного главнокомандующего привлек всю армию к сотрудничеству в распространении и обосновании навета на евреев: начальником штаба предпринята была анкета о роли евреев в армии, причем редакция вопросов заранее предопределяла антиеврейский характер ответов:

“Начальник Штаба Верх. Главнокомандующего разослал по армии 5 августа 1915 г. следующий циркуляр:

“Несомненно, что по окончании войны придется самым серьезным образом обсудить вопрос о возможности дальнейшего оставления евреев в рядах армии, или, во всяком случае, о сокращении числа их в войсковых частях, почему представляется крайне желательным иметь к тому времени систематизированный материал, собранный по отзывам и показаниям участников войны и войсковых частей, кои испытали на себе весь вред пребывания евреев в их среде ...Н.Янушкевич”. Приложенный к циркуляру “перечень вопросов” разбит на 4 отдела. Первый гласил:

Затем шли редактированные в том же духе вопросы о “боевых и физических качествах солдат евреев” и о “поведении евреев в тылу”. Последний отдел анкеты приводим полностью.

Большинство подчиненных чинов армии, конечно, вняло указаниям высшего начальства, а затем известны случаи, когда анкетные листы возвращались обратно высшим начальством “для испрвления” и “дополнения”, если младшее начальство отказывалось непонятливым и ответы его были нейтральны или благожелательны евреям.

С тревогой ожидало еврейство завтрашнего дня, — что принесет он России, наметит ли он какой-нибудь выход из невыносимого положения, или кризис выльется в неорганизованное восстание недовольных народных масс, во всеобщий погром и разгром, жертвами которого в первую очередь станут, конечно евреи...

День 27 февраля 1917 г. не сразу внес ясность в положение вещей. Что это, подлинная революция или начало новой пугачевщины? Призраки ужасных погромов, последовавших за манифестом 17 октября 1905 г. реяли над еврейством и омрачали радость первых дней революции. Как бы и новая революция не ознаменовалась еврейским погромом! Как бы контрреволюция опять, как во время первой русской революции, не направила народный гнев на евреев! Такие опасения высказывались не только в обывательских кругах. Но вскоре все воочию убедились, что опасения напрасны, что царский режим сгнил до корня, что у него нет силы сопротивления, и революция стала великим праздником для еврейства, бескровную победу революции еврейство России единодушно приветствовало, исполненное надежд и больших упований.

Пессимистические предсказания людей, живших под впечатлением 1905 г., не оправдались, но оказались все же не совсем безосновательными. Правилен оказался прогноз, что контрреволюция будет выступать под “истинно-русской” личиной, под маской защиты “русских” интересов от “еврейского засилия” — от “засилья” евреев-революционеров. Среди откликов провинции на совершившийся переворот стали приходить из различных мест сообщения о погромной агитации, о погромных листках, распространяемых среди темного люда, о провокационных слухах, имеющих целью натравить население на евреев, и т.д. Не только в провинции, но и в столицах имела место черносотенная агитация, в Москве на Пасху устраивались форменные летучие погромные митинги. Были и в армии запоздалые отголоски военного навета, — антисемитские выступления генералов, не забывших еще про времена верховного главнокомандующего Николая Николаевича, и офицеров, не освоившихся с мыслью, что офицерское звание перестало быть привилегией “господствующей” нации. Но вся эта агитация и пропаганда против евреев не захватывала масс.

Враги еврейства составляли в то время ничтожное меньшинство, и правительству, искренне стремившемуся не допускать антиеврейских эксцессов, не стоило больших усилий подавлять происки ничтожных кучек. “Мы, представители революционной России” — говорил еврейской депутации вождь Петроградского Совета Раб. и Солд. депутатов Чхеидзе — “понимаем, что в этом вопросе не может быть поворота. Всякий поворот, каждый шаг назад, был бы крушением революции, и мы, тот класс, которого я являюсь представителем и идеологом, этого не допустит.” На той же точке зрения, что органы революционной демократии, стояло и правительство, и до погромов дело нигде не доходило.

По мере того, однако, как углублялись и обнажались социальные противоречия революции, по мере того, как первый, мирный и бескровный, период революции сменился новым периодом обостренной классовой борьбы, по мере того как миллионы солдат на фронте, изверившись в надежде на скорый мир, обращались в противников Временного Правительства и создавали обстановку для будущего торжества большевизма, — росла и волна антисемитизма. Случайное обстоятельство, что во главе большевизма, этого типично-русского бунтарства, корни которого восходят к родоначальникам русского революционного движения, оказалось несколько лиц еврейского происхождения, что еврейская деклассированная интеллигенция и эмигрантская среда выдвинули из себя сравнительно большой процент большевистских партийные деятелей, были искусно использованы контрреволюционерами и уличной прессой. Создался как бы своего рода новый навет — отождествление большевизма с еврейством. Это не мешало разным темным элементам, прикрываясь маской большевизма, в свою очередь натравливать на евреев большевистски настроенные массы. Те и другие одинаково били на примитивную психологию массового человека, который не разбирается в существе социальных явлений, а судит по видимости: революция не оправдала его надежд, среди деятелей революции имеются евреи, — следовательно, виноваты евреи. “Обыватель, — писала газета “День” по поводу усиления антиеврейского движения — не в состоянии уразуметь всю сложность того клубка противоречий, который наматывает революция. Он должен иметь универсальное объяснение, один источник всех зол, всех напастей. Таким универсализмом отличается антисемитизм. Анархия в сознании обывателя тоже отождествляется с революцией, революция — с демократией, демократия — с пролетариатом, и все вместе взятое — с интригой жидов. Стоит устранить последних, и воцарится блаженное спокойствие и порядок, о которых так стосковалось “обывательское сердце”.

Вопрос о борьбе с антисемитизмом стал перед органами революционной демократии. Ему уделил специальное внимание первый съезд советов рабочих и солдатских депутатов и в своей резолюции призвал все местные советы “зорко следить за всякими происками антисемитских групп и агитаторов и вести неустанную агитационную и просветительскую работу среди самых широких народных масс в целях борьбы с антиеврейской травлей”. Хорошие резолюции оказались бессильными против стихии. Июль месяц 1917 г. ознаменовался ужасным солдатским погромом в Калуще и Тарнополе, и затем то здесь, то там вспыхивали солдатские погромы, пока не закончился процесс демобилизации армии. Особенно сильна была эта полоса погромов — нигде, впрочем, не принимавших крупных размеров — на юге, где прорвавшая все плотины солдатская стихия встретилась со столь же неорганизованным националистическим движением. Проблема борьбы с антисемитизмом перешла по наследию от Временного Правительства к советскому режиму и доставила ему немало забот.

Впечатление, производимое в еврейской среде антисемитской агитацией, было теперь, в первые месяцы революции, совершенно иное, нежели во время самодержавия. Еврей теперь перестал быть объектом производимых над ним гнусных экспериментов, беспомощным, не имеющим возможности сопротивляться. Он имел для себя защиту всего аппарата новой государственной власти, и борьба с антисемитизмом сводилась для еврейства к поддержке новой власти, нового строя, созданного революцией: поскольку новый порядок будет прочен, постольку антисемитская травля будет пресечена, и роковые ее последствия будут предотвращены. Укрепление революции и ее завоеваний — что еще важнее — отвечало жизненным интересам еврейства и совершенно независимо от необходимости бороться против антиеврейского движения: в огромном своем большинстве мелкобуржуазное или пролетарское, русское еврейство было заинтересовано и в последовательном проведении демократических реформ, без которых не может быть подлинного равноправия, и в осуществлении социальных реформ, долженствующих поднять благосостояние народных масс и тем самым создать более благоприятные условия для еврейской экономики.

Неудивительно поэтому, что в строительстве новой революционной России приняли участие все слои русского еврейства, что все еврейские партии и группы отдавали этому делу лучшие свои силы. Нельзя, например, не отметить того, что Временное Правительство встречало поддержку даже тех слоев еврейства, которые по социальному своему положению не могли разделять программу социалистического и коалиционного правительств. Внешним выражением этого отношения явился успех Займа Свободы в еврейской среде, — в то время, как русская буржуазия более чем холодно откликнулась на призыв правительства о финансовой поддержке, еврейские буржуазные круги положили много труда и энергии на распространение займа и подписывались на значительные суммы.

Формы участия еврейства в работах по укреплению нового строя были, конечно, весьма разнообразны. Говоря о российском еврействе, как о чем-то едином, мы намеренно допускали все время уклонение от действительности: мы оставляли без внимания социальную дифференциацию еврейства, ясно обозначившуюся еще в конце прошлого века, и выдвигали момент, политически объединявший российское еврейство в долгие годы, предшествовавшие революции, момент борьбы за элементарные человеческие права, за равноправие. При всем различии путей и средств к достижению этой цели, применявшихся разными еврейскими партиями и группами, их объединяла самая цель, и так создавалась как бы единая “еврейская политика”. Революция покончила с “еврейским вопросом” в России, как с вопросом о бесправии, и тем самым упразднила субстрат так называемой “еврейской политики”, — и политическая дифференциация еврейства теперь могла выступить во всей своей чистоте. С момента революции прежний общеполитический еврейский блок окончательно распался, от имени еврейства выступают и действуют отдельные политические партии, и каждая из них по-своему реагирует на развертывающиеся события. Возникают новые общееврейские интересы, высшего типа, интересы осуществления национальных прав, но об это речь впереди.

Участием в повседневной государственной работе евреи закрепляют добытое революцией политическое и гражданское равноправие, и оно становится фактом, незыблемым фактом, с которым все отлично уживаются. Не хотят с ним мириться только контрреволюционеры, те самые, которые впоследствии под видом борьбы с большевизмом будут бороться против демократического строя России и будут требовать восстановления монархии и вместе с ней — ограничений для евреев, как нации сплошь большевистской.

Но гражданским и политическим равноправием не исчерпываются нужды еврейства. Именно достижение этого равноправия выдвигает новую, как мы уже сказали, высшего типа общееврейскую задачу — осуществление национального [выд. авт.] равноправия. В многонациональном государстве, как Россия, еврейство нуждается еще в признании своих прав, как национального коллектива, т.е. в признании за ним прав национальной автономии. В данный момент бороться за эти права не приходится, — государство готово предоставить эти права, правительство не желает лишь предвосхитить решения Учредительного Собрания и откладывает для него решение всех национальных вопросов. И вот необходимо, чтобы к открытию Учредительного Собрания компетентный еврейский национальный орган формулировал объем и содержание желательных еврейству национальных прав. В сознании этой необходимости уже вскоре после начала революции раздаются голоса, требующие созыва всероссийского еврейского съезда, всероссийского еврейского учредительного собрания. Еврейство однако поглощено всецело общегосударственной работой, и общенациональное строительство подвигается вперед медленно. За отсутствием признанных национальных органов общееврейский съезд может быть созван не иначе, как по соглашению между партиями. А междупартийные переговоры о подготовительных работах к съезду затягиваются. Доходит до того, что партийная дифференциация грозит уничтожить самое существование национального целого, — крайние фланги еврейской общественности выдвигают относительно программы будущего съезда взаимно исключающие друг друга ультимативные требования: Бунд не желает допустить обсуждения на всероссийском съезде вопроса о положении евреев в других странах, сионисты настаивают на включении особого пункта о Палестине. Лишь в июле 1917 г. удается на конференции представителей главнейших еврейских общин России установить соглашение. Выбирается Организационный Комитет для созыва Всероссийского Еврейского съезда, а программа съезда намечается из четырех пунктов: 1) выработка основ национального самоуправления евреев в России, 2) определение форм общегосударственных гарантий прав еврейского национального меньшинства, 3) установление переходных форм общинной организации русского еврейства, впредь до утверждения Всероссийским Учредительным Собранием национального еврейского статута и 4) вопросы об обеспечении гражданских и национальных прав евреев в Польше, в Палестине, в Румынии.

Крах Всероссийского Еврейского Съезда явился символическим для судеб российскогое еврейства после октябрьского переворота: после октября 1917 года быстрыми шагами пошел вперед процесс расчленения России, а вместе с тем и единого прежде российского еврейства. Еще до революции Польша и Литва отделены были от России, — теперь немцы захватывают новые губернии черты оседлости, от России фактически отпадает позднее объявившая себя самостийной Украина. И в каждой из частей единой прежде России судьбы еврейства складываются иначе.

В Великороссии победа большевизма и политика советского правительства внесли наибольшее расстройство в еврейскую жизнь. Прежде всего — общий кризис хозяйственной жизни страны больно ударил по еврейству, которое по социальному своему составу не воспользовалось благами лозунга “грабь награбленное”, — только ничтожный процент евреев спекулянтов и примазавшихся к большевистскому правительству дельцов приняли участие во всеобщей дележке первых месяцев господства большевиков, вся же масса еврейства, средняя и мелкая буржуазия и рабочие, очутились в худших, по сравнению с прежним, хозяйственных условиях. Расстроилась еврейская общественная жзнь, а еврейские политические партии, все оказавшиеся в оппозиции, поневоле сокращали свою деятельность, а иные затем стали объектом прямых репрессий. Военные погромы, о которых мы выше говорили, пришлись именно на эту эпоху, они дополняли картину, и подъем первого полугодия революции постепенно сменялся прямо противоположным настроением.

Еврейство Украины относительно меньше пострадало от хозяйственных потрясений. Что касается общественно-политической жизни, то здесь условия складывались весьма благоприятно для осуществления национальных стремлений. Принимая активное участие в созидании автономной Украины, представители национальных меньшинств добились признания “за народами великорусским, еврейским, польским и другими на Украине права на национально-персональную автономию для обеспечения им права и свободы самоуправления в делах их национальной жизни” (из III Универсала Украинской Центральной Рады) и создания национальных министерств. Учреждено было и еврейское министерство, которое развило широкую деятельность по созданию центрального и местных органов национального самоуправления, а также в области народного просвещения. Стараниями, главным образом, еврейского же министерства, был проведен и закон о национально-персональной автономии, первый в современной истории государственный закон, признающий за каждой из наций-меньшинств “право на самостоятельное устроение своей национальной жизни, осуществляемое через органы Национального Союза, власть коего распространяется на членов его, независимо от места их поселения в пределах республики” (из ст. 1 закона). В заключительной своей статье закон предусматривал весьма важное для еврейства право, а именно право образуемых на Украине Национальных Советов “входить в соединение с действующими в пределах Российской Федеративной Республики Национальными Союзами соответствующих наций”.

После всего сказанного понятно, что Брестский мирный договор, долженствовавший по мысли вдохновителей его, закрепить расчленение России, был воспринят еврейством, как крупный удар. Еврейские партии и группы, насколько они могли выявить коллективное свое мнение в обстановке гражданской войны и всеобщей разрухи, высказали резко отрицательное отношение к этому акту.

Яшунский никогда не учился в йешиве, однако уже с юношеских лет, он был по настоящему эрудированной личностью. Яшунский отлично ориентировался в любых областях как всеобщих, так и специально-еврейских знаний. При этом, в его исследованиях подобные разносторонние знания никогда не были изолированы друг от друга. Будучи тесно связан со своим народом, активно участвуя в жизни еврейской общины Польши в период между двумя мировыми войнами, Иосиф Яшунский всегда отличался оригинальностью мысли и предлагаемых им практических шагов. Горячо симпатизируя Бунду, Яшунский регулярно публиковался в его газете “Нойе Фольксцайтург”. В то же время большинство работ ученого носило общееврейский, а не узко партийный характер.

Писать Яшунский начал еще в студенческие годы. Он участвовал в таких известных изданиях как: “Восход”, “Рассвет” и “Будущность”. Когда же в Петербурге стала выходить первая газета на идиш — Дер Фрайнд, он вошел в число ее сотрудников. Под псевдонимом “Бен-Хаим” Яшунский публиковал эссе на разные политико-экономические темы. Одновременно молодой журналист выступал и на страницах ведущего русского либерального журнала “Право”, издаваемого В. Набоковым и В. Гессеном. Блестящие статьи Яшунского на юридические темы печатались даже “Журналом Министерства юстиции”. С 1912 по 1914 гг. Яшунский занимал пост секретаря редакции нового издания Всеобщей Энциклопедии Брокгауза-Эфрона. Когда редакция “Дер Фрайнд” переехала в Варшаву (1909), он возглавил ее петербургское отделение. Им было написано и переведено немало книг по математике, физике, философии и истории. В частности, он перевел на русский язык “Всеобщую историю философии” и “Сущность математики”. Яшунский также перевел с немецкого работу Х.Шмидта “Картина мира согласно теории относительности” и являлся одним из первых популяризаторов теории Эйнштейна. Уже позднее Яшунский являлся соредактором известного журнала “Ди Бикнер вельт”, для которого написал немало статей на культурологические темы. Писал он и для “Литрарише блетер”. Работа Яшунского “Идишистская пресса с 1917 г. “явилась важным вкладом в историю журналистики на идиш, а его библиографический указатель “Еврейская периодическая печать в 1917 и 1918 гг”, выпущенная в Петрограде в 1920 г., долгие годы оставался единственным пособием по этой теме. Кроме того, им было выпущено восемнадцать томов научно-популярной серии “Натур ун Култур”.

Полное перечисление работ Яшунского заняло бы у нас слишком много места. Следует лишь отметить, что с началом Февральской революции основное свое внимание он стал уделять литературе на идиш. Тогда же он опубликовал на русском языке брошюру “Информация о выборах в Учредительное Собрание”. Яшунский был делегатом Предпарламента, готовившего выборы Учредительного Собрания. Ему даже довелось быть секретарем этого русского парламента. Как известно, Учредительное Собрание просуществовало недолго. После его разгона и с началом Гражданской войны Яшунский решил покинуть Россию и в качестве репатрианта вернулся в Польшу.

Идя по пути сотрудничества школы и семьи, Яшунский регулярно проводил множество собраний с родителями своих учеников. Он был хорошо знаком с характером и наклонностями каждого ученика старших классов. Родительский комитет, учебный совет и Центральный комитет по образованию были счастливы иметь во главе гимназии столь образованного и мудрого человека, каким был Иосиф Яшунский.

Выздоровев, Яшунский оставил директорскую должность в Вильно и переехал в Варшаву.

Важным этапом в биографии Яшунского была его работа в Обществе распространения труда среди евреев (ОРТ), в ряды которого он вступил в Польше. Надеясь приобщить еврейскую молодежь к полезной жизнедеятельности, Яшунский стремился вдохнуть в нее дух первопроходцев, дух юных идеалистов, посвятивших себя работе на земле Эрец-Исраэль. Будучи руководителем ОРТ в Польше, он задался целью привлечь как можно больше людей к обучению в основанных им профессиональных школах.

Замысел Яшунского заключался в объединении всех организаций, работавших в сфере профессионального обучения: таких как Еврейское колонизационное общество (ЕКО) и Общества профобучения (Wyksztatcewie Zawodwe) в Галиции. Надо было скоординировать деятельность этих организаций во избежание дублирования их работы на местах. Яшунский добился немалых успехов на этом поприще. Первая всепольская конференция представителей всех еврейских профессиональных школ была созвана в Белостоке в феврале 1922 г. Яшунский, с помощью Б.Кагана организовал этот съезд и определил его ход.

Автор этих строк в то время смог ближе познакомиться с личностью Яшунского. Работа с ним доставляла настоящее удовольствие. Он быстро схватывал суть даже незнакомой ему темы и очень легко сходился с людьми. Хотя до переезда в Польшу Яшунский не имел возможности хорошо ознакомиться с функционированием профессиональных школ, начав работать в ОРТ, он досконально изучил все стороны данной проблемы. Яшунский попросил меня, работавшего тогда в профшколе “Помощь через Работу”, подготовить как программы обучения разным ремеслам, так и выработать общую линию по организации профессиональных школ.

Все свои усилия Яшунский сконцентрировал на расширении деятельности ОРТ. Для борьбы с нехваткой квалифицированных преподавателей были организованы специальные училища, готовившие работников еврейских профессиональных школ. Однако зачастую профессиональным инструкторам не хватало общего образования, а хорошо образованным деятелям ОРТ, в свою очередь, не хватало профессиональной подготовки.

Когда же наступил сентябрь 1939 года и польские евреи попали в нацистскую западню, все многообещающие планы ОРТ рухнули, и его деятельность свелась лишь к поддержанию нищенского существования населения гетто. Яшунский был назначен членом Юденрата — подконтрольного оккупационным властям еврейского общинного совета.

Совет варшавской еврейской общины и ОРТ бросили все свои силы на организацию всевозможных профессиональных курсов, дававших тысячам обитателей гетто возможность выжить, т.к. в первую очередь уничтожались т.н. “нетрудоспособные элементы”. Мало помалу были организованы курсы и мастерские. Трудно даже представить каково было учить и учиться в разбомбленных зданиях при нехватке необходимых инструментов и материалов, при невозможности покидать стены гетто. Но оставался организационный талант Яшунского и его вера в то, что упорной работой можно рано или поздно преодолеть любые трудности.

Гибель евреев Варшавы была уже предопределена. Настал последний час и для Яшунского, отправленного в лагерь смерти Треблинку. Там, 18 января 1943 года он был убит вместе с женой и сыном.

Публикуемые документы найдены нами в фонде Л.Вольфа — Д.Мовшовича в YIVO (RG 348. F. 60) и в фонде И.Чериковера (RG 87. F. 1061). Это стенографические записи конфиденциальных переговоров между представителями еврейской общественности и членами правительства. Со стороны правительства в этих встречах участвовали такие ведущие государственные деятели как И.Л.Горемыкин, С.Д.Сазонов, П.Л.Барк и Н.А.Маклаков. С еврейской стороны это депутаты Думы Н.М.Фридман и М.Е.Бомаш, знаменитый адвокат О.О.Грузенберг и другие. К этой группе документов непосредственно примыкает и сообщение о переговорах между министром финансов России П.Л.Барком и лидерами еврейской общины Великобритании во время его визита в эту страну в октябре 1915 года.

Документы, при их обратном переводе с английского языка на русский, приводятся в соответствии с современными нормами русского языка и расположены в хронологической последовательности.

Н.М.Фридман: Представляет членов депутации. Горемыкин усаживает и предлагает курить.

Цель нашего посещения ознакомить высшее правительство с положением еврейского населения в Польше.

Горемыкин: Знаю, знаю... печальное положение...

Н.М.Фридман: Да, Ваше Высокопревосходительство, но из последнего заседания Гос. думы я вынес впечатление, что правительство не вполне осведомлено о действительном положении дела.

Горемыкин: Как же, я знаю. Происходят погромы, расхищают имущество, выселяют, но что же я могу с ними поделать.

Н.М.Фридман: Все же я полагаю, что Вы, как глава правительства...

Горемыкин: Глава правительства..., глава правительства..., но что же я могу...

Н.М.Фридман: Вот присяжный поверенный О.О.Грузенберг вернулся недавно с позиций.

О.О.Грузенберг: Разрешите, Ваше Высокопревосходительство, сказать несколько слов. Я вижу, Вы уже осведомлены о положении дел, а потому я могу быть краток. Я ездил от Петроградского Еврейского общества с подарками, был в разных местах, и должен с полной искренностью доложить, что ни со стороны офицеров, ни со стороны солдат, с которыми приходилось встречаться, я не заметил враждебного отношения к евреям, я не слыхал никаких против евреев обвинений. Я наблюдал простое сердечное отношение человека к человеку. Я уверен, что злонамеренные элементы местного населения, его отбросы...

Горемыкин: Это — поляки...

О.О.Грузенберг: Эти отбросы и создали погромы... Я располагаю некоторыми точными сведениями. Таких погромов было в разных местах Польши свыше 150. Дело обычно происходило так: немцы, заняв какой-нибудь город или местечко, забирали у местного населения все, что только можно было. Затем приходили наши войска, — утомленные, проголодавшиеся... К несчастью, евреи не могут им ничего представить: ничего у самих не осталось. А тут отбросы местного населения нашептывают солдатам: для немцев, небось, у них все было, а вот для нас, видите, ничего нет. Голодный, раздраженный солдат не производит расследования и начинаются эксцессы... Но надо к сожалению отметить и другую причину печальных явлений. Я имею в виду выселения. Таких выселений сплошь, по приказу начальства, — и стариков, и женщин, и детей, и здоровых, и больных — насчитывается из 28-30 мест.

Горемыкин: Как же... А теперь я слышал из Плоцкой губернии всех выселяют...

О.О.Грузенберг: Печальнее всего то, что даже представитель администрации, плоцкий губернатор, отнесшийся благожелательно к евреям, не мог им помочь. На его запрос, не ограничиться ли высылкой лишь сомнительных и, во всяком случае, оставить благонадежных, последовал со стороны военного начальства отказ.

Горемыкин: Да, да. Что же делать... Центральное правительство тут не причем... Я имею в виду написать Верховному Главнокомандующему. Я даже думаю, что некоторые исполнители не так исполняют...

О.О.Грузенберг: Не разрешите ли доставить Вам записку, где будут приведены факты.

Горемыкин: Да... да записку... это хорошо... нужно... Я ее отошлю туда. Только смотрите, составьте осторожно.

О.О.Грузенберг: Разрешите, Ваше Высокопревосходительство, указать одну область, где Вы можете сделать добро. Мы об этом нигде публично не говорили... Мы знаем, что исключительные условия переживаемого времени требуют от всех нас не только жертв, но и сдержанности. Перед лицом врага нельзя многого раскрывать и Вы видели, что наш представитель в Государственной думе сдержал себя и высказал ничего из того, что евреи переживают... Но Вам ведь можно сказать: что нам делать с десятками тысяч беженцев и изгоняемых. У нас нет средств их содержать; они гибнут... между тем при свободе передвижения они могли бы расселиться, найти работу, устроиться...

Горемыкин: Если Вы имеете в виду расселение вне черты оседлости, я не могу... закон. Да, как я слышал, все эти выселившиеся дальше Варшавы не идут, а район черты широк...

О.О.Грузенберг: Но там нет средств, нет возможности им существовать.

Горемыкин: Я ничего не могу... Я вот напишу о содействии Енгалычеву (Варшавский генерал-губернатор).

Давидсон: Позвольте мне Ваше Высокопревосходительство добавить. Я родился в Польше. Мне на исходе седьмой десяток. Нас раньше обвиняли в русофильстве, а теперь в германофильстве. Более всего обидно, что нас стараются заклеймить предателями...

О.О.Грузенберг: Записку прислать Вам или кому другому?

Горемыкин: Да, мне. Я ее от себя перешлю Янушкевичу. Только осторожнее, избегайте, главным образом, личных намеков.

С.Д.Сазонов: Из Плоцкой губернии... Да, слыхал. Их выселяют в Варшаву.

Н.М.Фридман: Нет, они бегут куда глаза глядят.

С.Д.Сазонов: А это где происходит, — все остальное.

Н.М.Фридман: Во многих местах Польши. Больше всего в тех местах, в которых побывали немцы. После отступления немцев продуктов и товаров у местных торговцев, обыкновенно, не оставалось, вследствие реквизиции и поэтому, когда являлись наши войска, голодные и измученные солдаты начинали требовать провианта. И когда такового не оказывалось, они начинали громить местное население, оставшееся совершенно беззащитным. Погромы и грабежи производились солдатами и подонками местного населения, которое, пользуясь беззащитным положением евреев, убеждали солдат в том, что для немцев товары были , а для русских не дают...

С.Д. Сазонов: Да, это все поляки...

Н.М.Фридман: То беззащитное положение, в которое ставились евреи, и распоряжения о поголовных выселениях всего еврейского населения, внушили местному населению и солдатам уверенность в том, что евреи поставлены вне защиты закона, что по отношению к ним все дозволено, что все поголовно они подозреваются в шпионстве. Такое сознание, конечно, очень усугубляло эксцессы. В какой степени обвинения и кары были огульны, Вы можете убедиться из этого объявления, которое было расклеено по распоряжению военных властей в галицийских городах. (Предъявлен экземпляр сорванного со стены объявления на польском языке с переводом на русский).

Сазонов: Все в один голос говорят, что галицийские евреи относятся к нам очень враждебно, хуже даже галицийских поляков. Они иногда, даже во вред своим интересам, не считаясь со своими выгодами, отказываются продавать нашим солдатам продукты.

Н.М.Фридман: Галицийские евреи — это австрийцы, и они естественно могут относиться к русским солдатам, как австрийцы. Вы же не удивляетесь, когда австрийский немец относится к русским враждебно...

Сазонов: Да..., но евреи ведь космополиты... и я удивляюсь, как они не переменили... ведь в Галиции русская армия — это ведь сила, и непрактично, неразумно не считаться с этой силой.

Н.М.Фридман: Нет, австрийские евреи преданы своему отечеству, благодарны своему Императору и имеют, за что быть благодарными. Они пользуются всеми правами, храбро сражаются, и мы за это [их] уважаем. Такие же требования мы ставим самим себе, и такие обязанности мы признаем за собою в России.

Сазонов: Ну, храбро ли они сражаются, я не знаю. Но я хочу верить тому, что Вы говорите... А где эти галицийские помещики евреи.

Н.М.Фридман: Они так же бежали во внутрь страны, как и почти все остальное зажиточное еврейское население.

М.Е.Бомаш: В Галиции осталась голь и нищета; ютятся в подвалах, откуда они стесняются выйти даже за помощью, потому что они голы, без одежды, так что, когда мы хотим организовать в Галиции помощь этим беднякам, не к кому было обратиться, некому было доверить за отсутствием людей. Так что некому проявить свою враждебность к русским. К тому же еврейские купцы стараются что-нибудь заработать и невозможно, чтобы они не продавали товаров.

Сазонов: Но по уверению графини Бобринской, в Львове находится свыше 30 000 состоятельных евреев, занимающихся торговлей. (Продолжает чтение объявления)... Да, но это касается галицийских евреев. Ведь оно было расклеено в Галиции. Вы мне может быть оставите это?

Н.М.Фридман: Да, да, непременно... А вот из этого объявления видно, что здесь говорится об евреях Галиции, Буковины и Польши... Тут все свалены в одну кучу: свои подданные и враги... Мы все друг за друга отвечаем солидарно. За каждого казненного в предела Австрии по извету еврея, согласно этому объявлению, подвергаются смертной казни двое евреев, заведомо невинных.

Сазонов: Ах, разве это есть... (Читает)... Да, знаете, эти заложники... Я сам против всего этого... Но теперь все эти международные положения так спутались... Заложников берут и немцы...

Н.М.Фридман: Немцы берут заложниками только врагов своих. Своих граждан они заложниками не берут. А между тем, у нас по распоряжению генерала Рузского, это делается не только в Галиции, но и в Царстве Польском. Мы, впрочем, пришли сюда защищать не галицийских евреев, а польских.

Сазонов: Так Вы мне оставите это объявление...

Н.М.Фридман: Да, да...

Сазонов: А Вы были у других министров, — военного, Маклакова...

Н.М.Фридман: Нет, у них не были. Мы были у Председателя Совета Министров. Представили записку...

М.Е.Бомаш: Мы обращаемся к Вам, как к самому гуманному и беспристрастному из членов Совета Министров.

Н.М.Фридман: Не представить ли Вам копию докладной записки.

Сазонов: Нет, нет. Я справлюсь у Горемыкина об этом... Ах, я ведь только что от Горемыкина... Я узнаю, что он сделал по этому делу (делает движение к телефону, хочет звонить Горемыкину. Фридман его останавливает и говорит, что записка припровождена только сегодня)

Н.М.Фридман: Но мы были у него еще раньше, 12 февраля. Он обещал припроводить записку Янушкевичу и написать Енгалычеву.

Сазонов: Как жаль, я только что видел Енгалычева. Я бы с ним переговорил. Но я часто видаю военных, я буду говорить с ними...

Н.М.Фридман: Этого мало. Мы просили бы Вас обратить внимание Верховного Главнокомандующего.

Сазонов: Непременно, непременно... Это я сделаю. У меня там свои представители, в ставке... Князь Кудашев — беспристрастный человек.

Барк: Да, конечно, это было упущение.

Н.М.Фридман: И вот мы замечаем с самого начала, что почти во всех местах, где проходили русские войска, происходили погромы, грабежи, насилия и убийства. Я под этими убийствами разумею и те казни, которые совершаются без суда и по распоряжению отдельных офицеров, а иногда и самими солдатами. И я убежден, что там погибали люди невинные. И те люди, которые совершали эти злодеяния, естественно должны были искать оправданий и объяснений своим деяниям. Это есть источник навета. Тут, конечно, играли роль и другие обстоятельства, тут имела значение и та благодарная почва, которую навет нашел себе среди местного населения.

Барк: Да, это поляки.

Н.М.Фридман: Но, тут, конечно, имел значение и неправильно понятый приказ. Затем пошли исключительные меры по отношению к еврейскому населению. По мере приближения неприятеля евреев стали выселять из районов военных действий; выселяли их из многих городов тысячами. В одной Варшаве их набралось свыше 11 тысяч. А засим последовали и более крутые меры: из среды еврейского населения стали брать заложников, которых сделали ответственными за деяния других. Заведомо невинные люди должны отвечать чаще всего за мнимые преступления других. Берут заложников и немцы, но они берут своих врагов. Многие из этих заложников уже направлены в Полтавскую губернию. Заложников берут в городских поселениях с населением не свыше тысячи до десяти тысяч — по два, и свыше десяти — по три... (Тут были предъявлены объявления, развешенные по городам Галиции, циркуляр Холмскому полицмейстеру, материалы о выселениях и о заложниках... Министр тут же прочел и просил оставить это ему).

Н.М.Фридман: Я слышал от местных людей, что таких случаев было много. Когда наши войска проходили через польские города, солдатам-евреям часто приходилось быть свидетелями того, как выселялись их семьи из насиженных мест. (Снова жест возмущения)... Вы подумайте, что творится в душе этих солдат...

М.Е.Бомаш: С этими изгоняемыми обращаются жестоко и сурово: казаки-солдаты бьют их нагайками, издеваются, загоняют их в болота...

Н.М.Фридман: А ведь надо признать то обстоятельство, что, кроме Калища, немцы, собственно говоря, никаких насилий не совершали. И невольно напрашивается сравнение отношений врагов и своих...

Барк: Я это все уже, отчасти, слышал... Но это все в руках военных властей. Мы даже и вмешаться не можем.

Н.М.Фридман: Но, я думаю, что Вы все-таки многое можете сделать. Вы могли бы обратить внимание Верховного Главнокомандующего, могли бы довести до сведения Государя...

Барк: Да, конечно, ...мы все это делаем... Когда мы узнаем факты какие-нибудь, мы доводим до сведения... А я бы Вам все-таки посоветовал обратится к Председателю Совета Министров.

Н.М.Фридман: Мы уже у него были, подали докладную записку. Он обещал ее передать Верховному Главнокомандующему... А вот есть еще область где, все-таки, правительство может очень многое сделать. Вот, все эти беженцы — все они разорены, голодают. Все они нуждаются в помощи. На одних варшавских беженцев приходиться тратить до двухсот тысяч в месяц, а средств у них нет. Правительство почти не помогает, только Татьянинский Комитет кое-что дает.

Барк: Мы денег не жалеем. Мы деньги посылаем в Общественный комитет и нужно сообщить Енгалычеву, чтобы он повлиял на Общественный комитет.

Н.М.Фридман: А вот, в Ваших руках еще одна мера, которая и денег стоить не должна: многие из этих беженцев, скученных в Варшаве, могли бы пристроиться, отчасти, при помощи родственников, отчасти, трудом вне черты. Если людям приходится бежать от врага, если их заставляют бежать свои же власти, то им, по крайней мере, следует предоставить бежать туда, где им удобнее и легче устроиться. Надо, по крайней мере, на время войны не применять правил о черте оседлости.

Барк: Да, я вполне с Вами согласен, мой голос на Вашей стороне. Верьте, что среди Комитета есть люди, которые это понимают.

Н.М.Фридман: Надеюсь, что Вы этот вопрос возбудите в Совете Министров.

Барк: Непременно, непременно.

Н.М.Фридман: Наконец, с точки зрения народного здравия — подумать только о том, что станет весною в тех местах, где эти беженцы так скучены, какие только эпидемии не могут там развиться.

Барк: Да, верно, совершенно верно...

Н.М.Фридман: Я ухожу от Вас под впечатлением, что Вы сочувствуете бедственному положению евреев. Что Вы возьмете на себя инициативу для облегчения этого положения.

Барк: Непременно, непременно...

М.Е. Бомаш: Циркуляры эти издаются сгоряча и, вероятно, ими руководит рука, враждебная евреям. Но когда они уже изданы, их исполнение переходит в руки гражданских властей. Эти последние исполняют их жестоко и сурово, каждый по-своему. В этом отношении, можно было бы кое-что предпринять для облегчения... Все эти циркуляры вносят экономическое разорение всего населения. Они имеют и плохие моральные последствия: приучают привыкшее к труду население к нищенству и попрошайничеству.

Н.М.Фридман: Позвольте Вас поблагодарить за Ваше доброе отношение.

Фридман: Мы позволили себе побеспокоить вас визитом, поскольку считаем необходимым проинформировать вас о бедах евреев, живущих не только на территориях охваченных войной, но и во всей Империи. Подобная ситуация вызвана исключительными мерами, принятыми военными властями, и их беспрецедентно суровым отношением к еврейскому населению. С самого начала войны евреи были полностью солидарны со своими русскими соотечественниками в своей готовности оказать отпор врагу. Несмотря на это, власти относились к ним с подозрением и враждебностью, а теперь уже все еврейское население открыто обвиняется в шпионаже. Мы отвергаем подобный ужасный навет. Сперва он распространялся антисемитскими агитаторами, боровшимися с еврейством еще до войны. Теперь же, официальные лица взялись распространять это обвинение. Было заявлено, что евреи Галиции, Польши и Буковины — шпионы, и, что они являются врагами России. В этом вопросе не делается различий между неприятельскими и российскими подданными. Мы представим вам все документы, подтверждающие наши заявления.

Маклаков: Извините меня господа, все эти вопросы находятся в компетенции военных властей. Хотя я и знал все, что вы мне сейчас сообщили, я ничего не могу сделать. Я не могу вмешиваться. Было бы ошибкой с вашей стороны, господа, опубликовать что-либо о ваших визитах к министрам в газетах. Результаты такого поступка окажутся прямо противоположны вашим ожиданиям. Таким образом вы сами себя загоните в ловушку. Один из членов Совета министров уже выразил свое несогласие и заявил, что никогда не связывался с вами. Все напечатанное в газетах немедленно читается в Ставке Главнокомандующего, и если они решат, что министры пообещали что-либо евреям, они смогут сказать: “Вы действуете вразрез с нашими намерениями! Вы так ничего хорошего не добьетесь”. Они готовятся ввести более суровые ограничения... Есть много вещей, о которых я не могу сказать вам, но если вы опубликуете что-нибудь из того, что говорилось или происходило здесь, я опровергну это, и газета будет жесточайше оштрафована.

Фридман: Мы ничего не публиковали в газетах, веря в хорошее отношение министров к страдающим евреям, но если вы считаете, что даже это для вас неприемлемо, мы будем действовать по вашему усмотрению и хранить молчание. Если вы хотите, мы не опубликуем ничего о нашем посещении.

Маклаков: Наоборот... во-первых, желательно чтобы ваши собратья узнали о том, что вы делаете для них, и во-вторых, это же неудобно, Вы понимаете, не посещайте меня повидав уже всех других министров... Связи между военными и гражданскими властями сейчас столь обострились, что нужна величайшая осторожность, чтобы сохранить верную линию руководства.

Фридман: Хорошо, позвольте нам перейти к остальным, по-видимому, не столь сложным вопросам. Вы, конечно, знаете, о взятии заложников в Полтаве и Екатеринославе. Эти невинные люди посажены в тюрьму в ужасных условиях, по сорок человек в камере.

Маклаков: Это был не мой приказ...

Фридман: Верно, приказ не Ваш, но его исполнение в Ваших руках, так как вы глава министерства. Не было приказано чтобы они находились именно в тюрьме, и Вы можете содержать их в более приемлемых условиях, например под домашним арестом.

Маклаков: Вы правы, в приказе ничего не говорилось о тюрьме, явно, но я получил устные инструкции от Ставки. Я не могу ни изменить, ни проигнорировать эти инструкции. Я обязан содержать заложников в тюрьме.

Фридман: Я уверен, Вы можете разрешить вопрос об условиях их содержания...

Маклаков: Не думайте, господа, что мы ждали Ваших запросов и ничего не предпринимали заранее. Поверьте мне, Совет Министров предпринимал усилия по этому вопросу и до того, как Вы его поставили. Я могу только дать Вам один маленький совет. Дайте заложникам самим отправить Великому Князю телеграмму, взывая к его великодушию и милосердию. Так как они не совершали преступления, и поскольку у Великого Князя доброе и благородное сердце, он простит их и отпустит, заменив заключение какой-либо другой формой контроля, необходимой их общине. Я уверен, что его великодушное сердце простит их по поводу Святой Пасхи. Каждый из них должен послать телеграмму отдельно, и не через Вас. Это важно, так как Ставка не должна заметить никакой связи между Вами и заложниками.

Марбер: Совершенно невозможно последовать вашему совету, Ваше Высокопревосходительство, поскольку никто к заложникам не допускается и не может дать им совет.

Маклаков: Какие-нибудь влиятельные местные жители могут Вам помочь. В праздники людям разрешается посещать заключенных.

Фридман: Да, это действительно немецкий метод ведения войны, но немцы берут в заложники только неприятельских подданных, тогда как заложники Великого Князя — подданные России.

Маклаков: Ну, на то она и война, все страдают, даже немецкие колонисты.

Фридман: Я до сих пор не слышал, чтобы из немецких колонистов брали заложников. Есть еще один вопрос, который зависит от вас. Это беженцы. Они спасаются от преследований как вражеских, так и наших войск. Ваш долг дать им возможность отправиться в те места, где они смогут добывать средства на жизнь. Многие из них могут быть поселены у своих родственников.

Маклаков: Я не могу менять существующие законы.

Фридман: В особых ситуациях всегда требуются особые меры, которые правительство применяет очень часто. Вы можете разрешить беженцам поселяться вне Черты Оседлости, по крайней мере во время войны.

Маклаков: Это невозможно. Если бы я получил такой приказ, я обязан был бы сделать это, но я не могу проявлять инициативу в таких вопросах. Я всего лишь полицейский, и если я не буду действовать по закону, меня спросят после войны “Полицейский, почему ты ослабил вожжи?” Меня тогда принудят принять к евреям еще более строгие меры. Вы видите, как сложно мое положение.

Фридман: Да, но насколько тяжелее наша ситуация?...

Маклаков: Я не юдофоб, но я не могу ослабить ограничений, ведь потом пришлось бы вводить новые ограничения, необходимые после отмены старых. А это противно моим убеждениям. В любом случае, я не могу помочь Вам.

Бикерман: Я долго жил в Царстве Польском. Чтобы быть лучше информированным о поведении евреев, вам следует обратиться к местным высшим властям. Они знают евреев и в мире и в войне, и они скажут Вам правду. Многие высшие лица говорили мне, что без евреев они не остались бы на службе более 24-х часов.

Маклаков: Вы действительно думаете, что я не знал ничего из того, что Вы мне сейчас рассказали? Я очень хорошо знал, что ограничения готовившиеся против евреев в коммерческих обществах Польши, и особенно в Варшавской Кредитной Компании, базировались на узко-эгоистичных мотивах. Я не позволил ввести эти ограничения , но я уверен, что поляки хотят вымести вас, литовских евреев, вон из Польши. Все то, что я сказал Вам, должно оставаться тайной.

Марбер: Ситуация с заложниками очень тяжелая. Есть серьезные основания опасаться заболевания их тифом...

Маклаков: Нет! Я знаю местные условия заключения. Вы можете не волноваться.

Во время своего визита в Лондон, г.Барк, российский министр финансов, подробно обсудил состояние еврейского вопроса в России с ведущими членами англо-еврейской общины. Вышнеградский, сопутствовавший ему, принял участие в некоторых из этих встреч. Еврейскими представителями, с которыми встретились Барк и Вышнеградский, были г.г. К.Г.Монтефиоре и Д.А.Александер, президенты Еврейского объединенного (международного) комитета, Леопольд де Ротшильд, вице-президент Лондонского комитета представителей британского еврейства и делегат Объединенного комитета, и Чарльз Ротшильд.

Барк был особо заинтересован в том, чтобы убедить еврейских лидеров в том, что уступки их российским единоверцам, недавно сделанные по приказу Совета Министров, составляют существенную часть реформ в еврейском вопросе, направленных на постоянное и постепенное расширение прав. Он не оспорил последовавших возражений против настоящего российского законодательства о евреях, однако заявил, что российское правительство не возьмет на себя полную их отмену, даже если часть таких законов имеют лишь временное действие. Рассматривая уступки в области образования, Барк отметил, что либерализм нынешнего министра народного образования гарантирует поддержку и расширение реформ. Затем он указал на несвоевременность и неблагоразумность требований расширения этих уступок и их внесения в действующее законодательство. Он заявил о том, что Совет министров движим самыми либеральными намерениями, но нет никакой уверенности в поддержке Государственной думой, особенно крайне правыми и националистами, подобных уступок.

В ходе дальнейших переговоров еврейские представители заявили, что как и их российские единоверцы, они желают, в данный момент, всемерно способствовать сохранению единства народов России, и сделают все возможное для того, чтобы острые вопросы внутренних реформ, могущие помешать общему отпору врагу, не ставились в повестку дня. Таких взглядов они придерживаются не только в интересах России, но и всех союзников Великобритании. Это мнение полностью разделяется их единоверцами во Франции и Италии. Поэтому, с начала войны они воздерживались от любой агитации, и тем более деятельности, направленной на эмансипацию российского еврейства, и до окончания войны эта линия не будет изменена.

Соображения, высказанные ими по данному вопросу, однако, не могут приниматься во внимание евреями нейтральных стран и особенно США. Несомненно, что недостаточно благосклонная реакция российского правительства на всемерный патриотизм и жертвенность его еврейских подданных и евреев из союзных держав, привела к серьезному недовольству, которое немало препятствует должному уважению со стороны союзников. Поэтому еврейские представители предложили Барку, чтобы российское правительство рассмотрело возможность некоторых уступок в еврейском вопросе. Они предложили следующую программу, как минимум способную удовлетворить США и нейтральные государства, и доставить реальное удовлетворение евреям Антанты:

Еврейские представители отметили, что третий пункт рассчитан специально на удовлетворение американцев, которые, как известно г.Барку, были крайне оскорблены визовыми ограничениями.

Если же данная программа пока и неисполнима, то вышеназванные уступки произведут хорошее впечатление, даже будучи представлены Думе в законодательном порядке. Это, конечно, не удовлетворит все насущные проблемы, но сможет убедить общественность в искреннем желании Российского правительства способствовать еврейской эмансипации.

Среди других вопросов, затронутых в ходе переговоров, было массовое изгнание евреев из прифронтовой полосы, осуществляемое под предлогом их “изменнических настроений”. Барк откровенно признал, что совершена ужасная ошибка, и жалобы евреев абсолютно обоснованы. Он возложил всю вину на генерала Янушкевича, бывшего главой Генерального Штаба, и многозначительно добавил: “Но, как вы знаете, мы послали его на Кавказ”. Будучи крайне заинтересованным в достижении компромисса, министр заверил партнеров по переговорам в понимании их точки зрения и мотивов которыми те руководствуются. Он также пообещал представить мнение глав еврейской общины Великобритании властям в Петербурге.

Посетив затем Париж, Барк обсудил те же проблемы с бароном Эдмоном де Ротшильдом, выступавшим от имени еврейской общины Франции. Барон полностью солидаризировался с позицией своих британских единоверцев.