Еврейское местечко возникло в Восточной Европе в 17-18 веках, оно взяло свое начало из частновладельческого средневекового города. Местечко выполняло определенную роль в экономике, будучи посредником в торговле между городом и деревней, а также исполняя роль ремесленного центра для окружавших деревень. Большую часть населения местечка составляла еврейская община. Реальный критерий размера местечка не определен, оно могло иметь как меньше тысячи жителей, так и больше двадцати тысяч. Однако местечко отличали особый образ жизни, культура, традиции, которые создавала его еврейская община.

В конце 19 — начале 20 веков еврейское местечко уже не было изолировано, и находилось под влиянием многих тенденций внутри окружающего мира. Это определило процесс естественного разложения уклада традиционного местечка. Первая Мировая война и погромы ускорили этот процесс и привели к разрушению многих местечек.

После победы Социалистической революции в России в 1917 году, традиционное еврейское местечко на этой территории было приговорено. Как социальный феномен оно не могло существовать в условиях плановой советской экономики. Лишение большего числа местечковых евреев гражданских прав, гонения на религию и традиционный образ жизни, внедрение новой советской культуры и идеологии привело к тому, что к 1930-м годам советское еврейское местечко мало напоминало традиционное местечко.

Если в 1920-е годы еврейское местечко в СССР потеряло присущие ему социально-экономические и культурные функции, то в 1930-е годы оно трансформируется, вписываясь в новую экономическую и культурную жизнь.

Конец 1920-х — начало 1930-х гг. ознаменовались сильной миграцией как еврейского, так и нееврейского населения СССР. В этот период произошли большие изменения в составе и количестве населения местечек. К середине 1930-х гг., когда массовая миграция прекратилась, проблема деклассированных была решена, и еврейское население осело, положение стабилизировалось. Если мы взглянем на движение населения в местечках в рассматриваемый период, то мы увидим, что в середине 1930-х гг. еврейское населения местечек было меньше дореволюционного, и с 1926 по 1935 гг. уменьшилось на 20-50%. Евреи составляли в среднем 40-49% от всего населения местечка, хотя были и местечки где евреи представляли большинство.

За 1920-1930-е гг. происходит резкое снижение удельного веса молодежи в местечках. К 1934-1935 гг. наибольшую возрастную группу составляли люди среднего возраста — от 24 до 49 лет, а наименьшую — молодежь от 13 до 23 лет. Пожилые люди и дети составляли примерно равные группы.

К 1930-м гг. еврейское население местечка было распределено по основным социальным группам, существовавшим в советской экономике. При этом группой, составлявшей большую часть трудоспособного еврейского населения, стали лица наемного труда, что радикально отличало социальный состав местечка 1930-х гг. от местечка прежних периодов. Однако при этом удельный вес евреев-служащих в 3-5 раз превышал удельный вес рабочих, что было характерно для советских евреев данного периода в целом. Служащие представляли наибольшую социальную группу еврейского трудоспособного населения местечка — 30-40%, второй по величине группой были кустари — 20-30%, рабочие составляли 11-18% и крестьяне — 7-13%. Таким образом, появились новые социальные прослойки, а именно, рабочие и крестьяне, и почти исчезли старые: торговцы, до революции составлявшие около 40% местечковых евреев, теперь составляли меньше одного процента. Лишенцев также было мало, всего 4-5%, их было гораздо больше в более крупных городах.

Однако, с другой стороны, местечки часто сильно отличались друг от друга по своему социальному составу, что определялось их различной экономической ролью. Потеряв свою прежнюю особую роль в экономике, местечко не создало в ней нового феномена и должно было приспосабливаться к советской экономической схеме, вписываясь в модель одной из ее составляющих — колхоз или город. Поэтому к 1930-м гг. оформляются два основных типа местечек. В местечках одного типа преобладали рабочие и служащие, занятые на предприятиях легкой промышленности или по переработке продукции сельского хозяйства. Роль таких местечек была близка к роли советского маленького города. В местечках другого типа больше половины трудоспособных евреев были крестьянами, и эти местечки были близки к типу советской деревни. Можно говорить и о третьем типе, к которому относилось немало местечек, наиболее похожих по составу на дореволюционное местечко и наиболее неперспективных. В них почти половина евреев были кустарями, то есть относились к социальной группе, находившейся в бедственном положении и обреченной на исчезновение в условиях советской экономики. Процент служащих в них также был высок, видимо это были те, кто в прежнем местечке составляли бы торговцев и посредников. Такие местечки находились на переходном этапе и могли либо превратиться в города при создании в них предприятий, либо потерять большинство своих еврейских жителей.

Таким образом, перераспределение еврейского населения местечка по социальным группам, появление новых и исчезновение старых групп разительно отличало социальное лицо местечка 1930-х годов от местечка более ранних периодов. Однако, если рассмотреть реальное положение каждой из основных социальных групп, становится ясно, что часто принадлежность человека к одной из групп была лишь номинальной и его настоящие занятия не совпадали с официальными. Многие евреи “не перевоспитались” и продолжали заниматься старыми профессиями — торговлей и посредничеством — официально считаясь колхозниками, кустарями, служащими торговли и промкооперации, несмотря на то, что теперь это было рискованно. Очевидно, их официальные профессии не всегда могли дать верный заработок, что подталкивало на считавшуюся нелегальной деятельность. С другой стороны, на это существовал определенный спрос, поскольку эти люди как бы заполняли вакуум в обеспечении жителей местечка продуктами и товарами, который образовался при господстве советской экономики.

В целом, в 1930-е гг. местечко не являлось само по себе центром для окружающих поселений и его положение больше чем когда-либо зависело от близости дорог, крупных городов, а также административного деления и специфики области, в которой оно было расположено.

Важным фактором, влиявшим на ситуацию в советском еврейском местечке, стал приход унифицированной советской культуры. После войн и погромов начала 20 века многие местечки были разрушены. Но и в последовавшее мирное время, в 1920-х гг., безработица, разруха, бегство из местечек не способствовали их восстановлению. Лишь в 1930-е гг. местечко благоустраивается, строятся дома, учреждения, дороги, появились автобусы, электричество, радио. В центре местечка вместо прежней рыночной площади обычно возникает парк с неизменным памятником Ленину, улицы меняют названия на Советскую, Пролетарскую, Луначарского и т.п. То есть, местечко приобретает внешний вид типичный для многих населенных пунктов СССР.

Новая культура и образ жизни, насаждавшиеся в местечке, привлекали многих евреев и проникали в общественную и семейную жизнь. Как и по всей стране, в местечках создаются клубы, библиотеки, дворцы соцкультуры, проходят демонстрации и собрания посвященные советским праздникам. Общественная жизнь местечка теперь мало отличалась от таковой в деревнях и городах Советского Союза. Приходит в местечко и советская еврейская культура на идиш — газеты и книги на идиш, гастроли еврейских театров и певцов, встречи с писателями. Эта культура долженствовала демонстрировать евреям контраст новой жизни с прежней и воспитывать нового советского еврея. Важную роль в этом играла советская еврейская школа, в местечках в ней училось 65-70% еврейских детей. Еврейская школа препятствовала ассимиляции, но не аккультурации, поскольку она была национальной лишь по форме а не содержанию. К середине — концу 1930-х гг., воспитав новое поколение советских евреев, еврейская школа, как и вся советская еврейская культура, постепенно умирала. Она лишалась финансирования, учителей, притока учеников, предпочитавших русские школы.

Новая культура и образ жизни воспринимались больше еврейской молодежью, но привлекали они и старшие поколения. При этом прежняя культура и традиции часто не были вытеснены или забыты. Многие евреи заняли двойственную позицию, приняв новый образ жизни и идеологию, и не будучи строго религиозными людьми, они не желали отвергать национальную часть своей жизни насколько это было возможно. Так, символичен тот факт, что в 1930-м г. в одном из местечек на демонстрацию в честь Красной Армии вышли также и бородатые кустари-одиночки. То есть, они привлечены новой культурой, но не бреют бороду, тем следуя еврейскому обычаю. [1] Стремясь совместить национальную еврейскую и советскую культуры, некоторые евреи рассуждали: “...Ленин — великий человек, но Моисей, Давид, Виленский гаон — что, уже ничего для евреев?” [2]

Сохранение еврейских обычаев при подчинении внешним условиям ярко видно на примере отношения местечковых евреев к еврейской семье и браку. К 1930-м гг. брак с неевреем стал нередким случаем в местечке, однако очевидно стремление родителей предотвратить такой брак. При разрушении цельной системы еврейской общинной жизни из нее выпадали отдельные кирпичики, но другие, более прочные, оставались. Так мы видим предпочтение брака с евреем, даже коммунистом и не по религиозным обычаям, браку с неевреем. О сохранении традиций свидетельствуют и случаи обрезания, хупы, наличие шойхетов практически в каждом местечке, что говорит о потребности в кошерном мясе.

Традиции легче было сохранить в быту, семейной жизни, не идя на конфликт с окружающим обществом. Но при этом в каждом местечке сохранялась небольшая группа религиозных людей, которые пытались приспособиться, работая в артелях и колхозах, так чтобы соблюдать традиции. Они не работали в Шаббат и праздники, устраивали нелегальные миньяны. Хотя в основном это были пожилые люди, среди них были также дети и молодежь.

К 1930-м гг. религиозная еврейская община местечка больше не существовала. Теперь это были разрозненные единицы людей, и остававшиеся раввины, шойхeты, моэли поселялись там, где была в них потребность и где было легче приспособиться. В 1930-е гг. продолжалась борьба с еврейскими традициями и религией, экспроприировали бейс-медраши, арестовывали раввинов. Однако, пока оставались религиозные люди, эти меры не могли искоренить еврейские традиции. Антирелигиозные кампании, проводившиеся, как правило, во время главных еврейских праздников, имели скорее символическое значение ответа “ударом на удар”, на наиболее явные проявления того, что религия продолжала жить. В целом, религия итак угасала, и причиной тому были не разъяснительные кампании, а условия новой жизни и, главное, запрет на еврейское религиозное образование, что делало невозможным передачу религиозных знаний и традиций новому поколению.

Итак, в 1930-е гг. многие евреи местечка, особенно молодежь, воспитанная в советской школе, приняли новую советскую культуру и образ жизни, отвергнув еврейскую культуру и традицию. Но при этом большая часть стремились сохранить свою национальную жизнь, ее традиции и обычаи. Таких людей было много именно в местечке, ведь из-за специфики его возрастного состава около 60% еврейского населения в нем были люди среднего и старшего возраста, имевшие багаж традиционной жизни. Кроме того, сам уровень советской культуры в местечке был ниже, чем в крупных городах, а значит, она имела меньшую притягательность и не могла затмить окончательно традиционную культуру.

В заключение мне хотелось бы сказать, что, очевидно, еврейское население местечка 1930-х гг. не являлось общиной, сплоченной единым образом жизни и системой ценностей. Новая советская культура и образ жизни еще не были восприняты всеми евреями и не могли объединить их. Но у евреев местечка сохранялся их язык и национальная идентификация. Новое сознание, отождествление с советской культурой преобладало в коллективной жизни местечка. Но в семье и быту местечковых евреев вплоть до войны с нацистами сохранялись традиционные устои и система ценностей.

1. Кульбак М. Зелменяне. М., 1960, С. 81
2. Там же, С. 65

• Предисловие, программа конференции, тексты опубликованных докладов
• Авторы сборника
• Еврейская научная периодика СНГ