Интерес и любовь к архиву мне привил мой учитель и друг, профессор Ленинградского университета Сигизмунд Натанович Валк, читавший у нас курс источниковедения. Читал он, скажем прямо, не очень эффектно. Дикция у него была плохая, и многое из того, что он говорил, просто не доходило до слушателей, потому что он ни минуты не сидел или стоял за кафедрой, а постоянно носился как вихрь по аудитории, то и дело подсаживался к кому либо за стол или вскакивал и садился на свой стол, беззаботно покачивая своими короткими ножками. При этом он непрерывно быстро говорил, прерывая речь шутками, ироничными замечаниями и каким-то особенно заразительным смехом, во время которого очень потешно запрокидывал голову, закрывал глаза, выставляя свою небольшую козлиную бородку. Наблюдать за ним было одно наслаждение, а вот понимать все, что он говорил, удавалось далеко не всем. И тем не менее, его лекции любили и охотно посещали.

Хотя в общем курсе источниковедения архивам отводилось обычно не так уж много места, Валк умудрялся то и дело возвращаться именно к архивам. Под влиянием его лекций и бесед у меня сложилось убеждение, что архивы это то место, где историку и следует работать. Добавлю, что это убеждение чуть не поколебал известный архивист, директор Архива Академии Наук в Ленинграде, Г. А Князев, который читал у нас специальный курс архивоведения. Читался он так сухо, что вызывал у меня одну тоску и отбивал всякую охоту заниматься архивом. Должен покаяться: недавно мне довелось прочитать воспоминания Г. А. Князева о блокадном Ленинграде, написаны так страстно, живо и хорошо, что я никак не мог поверить, что это написал тот сухарь и педант 1930-х годов.

Практически с архивом мне пришлось столкнуться вскоре после окончания истфака ЛГУ и начала работы в Харьковском педагогическом институте и университете. Дело в том, что под сильным влиянием Н. И. Ульянова, который вел в университете спецкурс и спецсеминар по смутному времени, я решил взять темой своей будущей диссертации "Сказания иностранцев о смутном времени как исторический источник". С Ульяновым судьба нас разбросала в разные стороны. Его, кажется, арестовали и выслали, и он после войны оказался в Йельском университете в США, а я на некоторое время очутился в Харькове.

Еще до своего отъезда в Харьков, я решил познакомиться с некоторыми документами по Смуте, хранившимся в рукописном отделе Государственной Публичной библиотеки им. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде. Придя туда, я спросил дежурного сотрудника, кто бы мог мне помочь. Он попросил меня подождать, а сам удалился и вскоре явился в сопровождении крохотного старичка, который представился Иваном Афанасьевичем Бычковым и спросил меня, что именно меня интересует. Имя этого человека мне давно было известно из литературы и рассказов Сигизмунда Натановича Валка, который многократно говорил о нем, как о легендарной личности - ученом и архивисте. Я знал, что Иван Афанасьевич - крупнейший библиограф и архивист, сын и наследник знаменитого академика Афанасия Федоровича Бычкова, но никак не мог себе представить, что этот крохотный старичок с тихим голосом и есть тот легендарный Бычков. Я настолько растерялся, что в первый момент бормотал какую-то чушь и не мог толком сказать, что именно мне нужно. Мой собеседник терпеливо слушал, не перебивая, и только кивал головой. Потом попросил меня посидеть и удалился в другое помещение. Вскоре он появился с несколькими папками, попросил меня очень осторожно обращаться с документами XVII века и удалился, сказав, что если он мне понадобится, то его можно вызвать через дежурного сотрудника. После этого я побывал у И. А. Бычкова еще несколько раз и всегда встречал с его стороны внимательный прием.

С моей работой над диссертацией о Смутном времени связана еще одна любопытная история. В ходе моих занятий у меня появилось убеждение, что в шведских архивах должны хранится документы по моей теме. Все мои попытки выяснить основательность этого у советских ученых не увенчались успехом и тогда я решил написать письмо А. М. Коллонтай, бывшей тогда послом СССР в Швеции. Через какое-то время меня вызвала директор Харьковского института Е. В. Шачнева (?) и озабочено спросила какие у меня дела со Швецией. Я сначала просто опешил и сказал, что со Швецией у меня никаких дел не было и нет, и я не понимаю, о чем речь. “Видите ли, - сказала она, - дело в том, что наш спецотдел получил на ваше имя пакет из Швеции, и мы хотим знать, в чем тут дело”. “Знаете, - говорю, - раз такое дело, давайте я при вас вскрою пакет, и мы выясним, в чем дело”. Так и сделали. Оказалось, что в пакете письмо от А. М. Коллонтай, которая сообщает, что она навела справки в шведских архивах, что там действительно есть интересующие меня документы, но для их копирования нужна валюта, которой посольство не располагает. Если я могу добыть валюту, Коллонтай охотно мне поможет получить нужные копии. Прочитав письмо Коллонтай, Шачнева вздохнула с облегчением и сказала: "Ну слава богу, а то я уже бог знает что подумала".

Вскоре началась война, вся моя работа о Смутном времени пропала в блокадном Ленинграде, и от архива и архивных дел пришлось надолго отвлечься. Помню только, что вскоре после начала войны я зашел как-то к своим друзьям в архив и застал там сильную суматоху: грузили документы для отправки в глубокий тыл. Настроение было подавленное, как у тех что отправлялись вместе с материалами, так и тех, кто оставался в блокадном Ленинграде.

В Ленинграде я пробыл до 1942 года, а затем по знаменитой “Дороге Жизни" через Ладожское озеро был вывезен в город Казань, где находилась моя семья. Здесь я работал на огнеметном полигоне Института физической химии Академии Наук, который возглавлял академик Н. Н. Семенов, совмещая эту работу с преподаванием истории СССР в Казанском университете.

Ранней весной 1944 г., будучи в командировке в Москве, я встретил своего знакомого, доцента Харьковского университета И. Шермана, который теперь служил в Главном Архивном Управлении (ГАУ). Он мне сказал, что в Центральном государственном историческом архиве в Ленинграде (ЦГИАЛ) есть вакансия старшего научного сотрудника и если я хочу, он может предложить и поддержать мою кандидатуру. Я ответил, что охотно бы занял это место, но должен предварительно получить согласие академика Семенова на уход из его института, а также подробнее узнать о характере и условиях моей будущей работы в ЦГИАЛе. Мы договорились, что он постарается мне устроить через ГАУ командировку в блокадный Ленинград, где я на месте все увижу и обо всем договорюсь лично. Академик Семенов сразу же дал свое согласие отпустить меня и даже любезно предложил устроить мне командировку в Ленинград, если это будет нужно.

Весной, кажется, в марте 1944 г. я поехал в Ленинград для переговоров о своей работе в архиве. Прямая железная дорога из Москвы в Ленинград еще не действовала, и я ехал кружным путем. Длилась поездка, если я не ошибаюсь, больше суток.

Город произвел на меня ужасное впечатление. Дело было даже не в громадных разрушениях, которые совершенно преобразили его, сколько в полнейшем безлюдье на всех улицах, начиная со знаменитого Невского проспекта. У меня буквально заболело сердце от жалости и страдания, при виде пустынных разрушенных и каких-то безжизненных проспектов и улиц.

ЦГИАЛ находился в знаменитом здании бывшего Сената и Синода на Сенатской площади против памятника Петру I, который, кстати, был засыпан землей, на которой располагались огороды сотрудников архива. Приняла меня начальник Архивного отдела, кажется, Михайлович. Еще в Москве мне рассказали о том, что недавно на фронте убили ее единственного сына, и она находится в ужасном состоянии. Во время нашей встречи она даже не упомянула о своем горе и говорила только о делах. Я лишь заметил на ее письменном столе небольшую фотографию в рамке, на которой снят смеющийся молодой человек, как я понимаю, сын. Михайлович мне кратко рассказала о положении дел в архиве и о моей будущей работе. Мне предстояло заниматься поиском материалов по запросам правительственных учреждений, которых, по ее словам, очень много по самым разным вопросам и готовить на них ответы. На меня же возлагалось составление справок (характеристик) о содержании материалов разных фондов для будущего путеводителя по архиву. Михайлович предупредила меня о том, что мне придется несколько раз в неделю дежурить ночью в архиве по случаю военного времени, а также выполнять иногда и чисто физическую работу, поскольку рабочих в архиве не хватает. Она предложила мне комнату в здании архива, но я сказал, что жить буду у родственников, а ее прошу помочь мне получить мою бывшую комнату, которую заняли эвакуированные откуда-то люди. Она обещала и действительно помогла. Зарплату мне положили, кажется, 800 рублей и продовольственную карточку служащего, что было не очень густо и давало возможность с большим трудом сводить концы с концами. Но так жили все архивисты, и мне не приходилось выбирать.

Пробыв с неделю в Ленинграде, я возвратился на некоторое время в Москву для окончательного урегулирования своих дел и переезда в Ленинград. Обратно в Москву я ехал одним из первых рейсов знаменитой "Красной Стрелы", которые только-только были восстановлены. Поезд сопровождали зенитчики на случай налетов немецкой авиации, но наш рейс прошел спокойно. Я смотрел в окно вагона и видел разрушенные здания и много трупов немецких солдат, которые еще не успели убрать после боев.

Я должен был возвратиться в Ленинград через неделю, но смерть больного сына в Казани задержала приезд на несколько недель.

Условия работы в архиве были суровыми. В помещении было холодно и сыро. Люди, большей частью женщины, ходили в телогрейках и платках. Питаться в столовой можно было только по карточкам. Архивы находились тогда в системе Министерства внутренних дел, и это накладывало отпечаток на всю их деятельность: все было секретно, всюду требовали проявлять бдительность и дисциплину.

Как только я приступил к работе, на меня навалили кучу правительственных запросов. Некоторые из них были сложными и требовали большого труда. Так, например, помню запрос о границах между Россией и Финляндией. Министерство иностранных дел потребовало дать подробную справку об этой границе на протяжении ХVIII - ХХ вв. Пришлось разыскать и переворошить уйму дел самых разных фондов и составить большую справку, которая в МИДе вызвала почему-то переполох, и их сотрудники приезжали в Ленинград для уточнений. Думаю, что запрос был связан как-то с недавно закончившейся войной с Финляндией. Много времени пришлось потратить на запрос того же МИДа о владениях русской православной церкви в зарубежных странах. Другой запрос был о структуре и порядке деятельности царского Совета Министров, позднее я понял, что это было связано с переименованием нашего Комитета министров СССР в Совет Министров. Запомнился запрос о материалах Д. И. Менделеева в делах ЦГИАЛ. Мне удалось выявить много неизвестных документов, написанных лично Дмитрием Ивановичем по поручению С. Ю. Витте и других лиц. Позднее они были опубликованы в сборнике Академии Наук, а архив получил благодарность за свою работу. Бывали запросы из заграницы. Помню запрос из Америки о каком-то американском враче, долгое время служившем в России. Однажды меня вызвала Михайлович и сказала, что получено правительственное задание собрать материалы о немецко-фашистских зверствах в Ленинградской области и подготовить к печати документальный сборник на эту тему. Для выполнения этого задания она решила создать специальную группу, в которую включила и меня. На мой вопрос, где можно искать документы, Михайлович сказала, что есть два главных источника. Один из них - это трофейные немецкие материалы, которые захвачены нашими войсками в ходе военных действий на территории Ленинградской области, а другой - документы подразделений Чрезвычайной государственной комиссии по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков (ЧГК).

Что касается первого источника - громадные кучи материалов, захваченных нашими солдатами в освобожденной Ленинградской области, лежали в большом вестибюле ЦГИАЛ и разбирались группой сотрудников. Надо было выбрать из этой массы материалов те, которые можно было использовать для будущего сборника, что я и делал с большим энтузиазмом. Особенно много такого материала оказалось в газетах, которые немцы издавали в оккупированных Ленинградской, Псковской и Новгородской областях. Почти в каждом номере этих газет публиковались зверские приказы оккупационных властей и местных предателей. Обращали на себя внимание многочисленные антисемитские статьи, перепечатывавшиеся из центральной фашисткой печати или написанных местными фашистами и предателями. Короче говоря, материалов было предостаточно. Мне была предоставлена возможность познакомиться и скопировать акты ЧГК, которые тогда почему-то хранились частично в Смольном, а частично в Облисполкоме. Чтение этих актов производило настолько тяжелое впечатление, что я приходил домой просто больным.

Работа над сборником велась в страшной спешке, и работали мы буквально дни и ночи, почти ежедневно отчитываясь о проделанном перед начальством. Сколько мне помнится, сборник был уже фактически закончен, как вдруг всех участников этой работы вызвала начальница и с каменным лицом объявила, что по распоряжению свыше работа прекращается, и больше она ничего сказать не может. Все были потрясены и убиты, но никто ничего не сказал, и мы тихо разошлись. Позднее я пытался много раз узнать о судьбе этого сборника, но так ничего и не мог выяснить.

Много времени и сил приходились тратить на физическую работу. Постоянно нужно было принимать участие в восстановлении разрушенного города. Как правило, после основной работы шли на разборку разрушенных зданий, расчистку завалов и другие общественные работы. Были даже специальные книжки, в которые записывались отработанные часы. В рабочее время отправляли на разгрузку барж с дровами или другими грузами. Несмотря на все это, работалось хорошо, и кроме текущих дел занимались понемногу и чисто научной работой.

Я для себя выбрал диссертационную тему, в основу которой решил положить совсем не тронутые документы знаменитого "Особого Совещания о нуждах сельско-хозяйственной промышленности" под руководством С. Ю. Витте. Фонд этот составлял почти 500 нетронутых никем дел. Сигизмунд Натанович Валк одобрил выбор темы, и я стал понемногу ею заниматься. Кстати о Валке. Он возвратился в Ленинград немного позже меня и сразу включился в работу по составлению путеводителя по архиву (ЦГИАЛу), о чем я расскажу ниже. Во время одного из производственных совещаний в архиве, посвященных путеводителю, мы с ним разошлись в мнениях по вопросу о роли архивного работника в развитии исторической науки. Суть нашего спора сводился к тому, что Валк рассматривал архивистов, как он говорил, как слуг исследователей, т. е. чисто технических помощников. Я же утверждал, что архивист должен быть активным участником исследования, а не просто слугой. Спор вызвал оживленную дискуссию, которая продолжалась больше часа.

Чтобы не возвращаться больше к истории моей кандидатской диссертации, расскажу два любопытных эпизода.

Когда я уже почти закончил работу над диссертацией, у меня не было документов, которые бы исчерпывающе полно ответили на вопрос, почему в 1905 году Совещание это было неожиданно для всех, в том числе и для самого Витте, ликвидировано, о чем председатель Совещания узнал только из сообщения в правительственной газете. Несколько месяцев я тщетно искал концы этого дела и все безуспешно. Я уже смирился с мыслью, что в конце диссертации честно признаюсь в своей неудаче. И тут случилось нечто поразительное. Разбирая фонд Петербургского генерал-губернатора, фактического диктатора России в начале революции 1905 г. - Трепова, я неожиданно нашел ряд документов, которые не оставляли сомнения в том, что именно Трепов и его друзья “похоронили” виттевское Особое совещание. Бывает же такое везение!

Второй эпизод - печальный. Защита моей диссертации предполагалась в Ленинградском университете. Два из моих будущих оппонентов дали высокую оценку работе и предлагали присудить мне ученую степень кандидата наук. Неожиданно я узнал, что мою диссертацию почему-то потребовал один из самых реакционных профессоров ЛГУ и ярый антисемит Корнатовский. Человек этот был старым членом КПСС и пользовался в партийных делах громадным весом и авторитетом. У нас с ним были плохие отношения еще со студенческих времен, когда он меня, как беспартийного студента, обвинил в упорном отстаивании правого оппортунизма и добился после убийства в 1934 г. С. М. Кирова моего исключения. Узнав, что диссертация у Корнатовского, я понял, что дела мои плохи. Надо иметь в виду, что дело было в 1946 г., когда правительственный и партийный антисемитизм был уже почти открытым. Мои опасения полностью оправдались. Через какое-то время мне переслали из университета мою диссертацию с отзывом Корнатовского. В отзыве было сказано, что из диссертации видно, что Г. М. Дейч является монархистом и не может быть и речи о присуждении такому чуждому элементу ученой степени. Таков был смысл отзыва. К нему было приложено письмо кафедры истории СССР университета, в котором сообщалось, что в виду такого отзыва профессора Корнатовского кафедра не считает возможным принять к защите мою диссертацию. Добавлю, что вскоре после этого я послал свою работу в Историко-Архивный институт в Москву, где и защитил ее успешно весной 1947 г.

За время работы в ЦГИАЛ мне удалось обнаружить ряд ценных документов, которые прочно вошли в науку. Расскажу о двух из них.

Вскоре после моего поступления на работу в архив началась реэвакуация архивных документов из глубины страны, куда они были вывезены в 1941 г. Вагоны с документами прибывали на товарную станцию Московского вокзала, и сотрудники сами разгружали и вывозили материалы в архивохранилище. Многие ящики прибывали совершенно разбитыми, и материалы приходилось собирать по отдельным листам. В архиве не было рабочих и сотрудникам приходилось тащить на плечах тяжелые “козлы”, нагруженные делами, и поднимать их в хранилище. Немного позднее мы соорудили нечто вроде подъемного крана и поднимали эти материалы под громкое пение "Дубинушки", "Ой, туманы" и других популярных песен. Крайне печально обстояло дело с материалами из разбитых ящиков, которые мы называли "россыпь". Их сваливали в одну кучу в вестибюле архива и потом старались их разобрать. Однажды разбирая "россыпь", я наткнулся на разрозненные листы, исписанные прекрасным почерком. На полях многих листов имелись карандашные или чернильные надписи, покрытые сверху прозрачным лаком. Мне было известно, что таким образом увековечивали царские надписи и резолюции. Прочитав несколько листов, я понял, что это доклады министра внутренних дел царю о ходе подготовки и проведения реформы 1861 года по освобождению крестьян от крепостной зависимости. Несколько дней я усиленно разыскивал в куче бумаг эти доклады и старался привести их в порядок. Собрав все, что можно, я занялся тщательным изучением каждого доклада и резолюций. Материал был совершенно замечательным и надо было выяснить известны ли эти документы исследователям. Когда стало ясно, что они не известны в литературе, я рассказал о них С. Н. Валку и просил его посмотреть их и, если мои предположения верны, подумать о возможности их публикации. Мои начинания полностью поддержала моя непосредственная начальница - Вера Мойсеевна Меламедова. Изучив все материалы, Валк взял на себя хлопоты по изданию работы и добился того, что Академия наук СССР включила книгу в свои издательские планы.

Подготовленная мною и В. М. Меламедовой на основании обнаруженных документов книга "Отмена крепостного права" под редакцией С. Н. Валка появилась в свет только в 1960 г. Не могу не рассказать об одном эпизоде, связанном с изданием этой книги. За ее издание всем нам троим полагался гонорар, но, поскольку С. Н. Валк был сотрудником Академии наук и подготовка книги входила в круг его служебных обязанностей, издательство отказалось ему платить. Узнав об этом, я и Меламедова решили разделить все полученные деньги на две части и одну часть передать Валку, а вторую поделить между собой. Зная щепетильный характер Валка, я просил Веру Мойсеевну взять на себя переговоры с Сигизмундом Натановичем. Однажды, когда он пришел к нам в отдел, Меламедова подмигнула, давая понять, что хочет остаться с Валком наедине и передать ему наше предложение. Я вышел на лестницу покурить, ожидая результаты переговоров. Вдруг дверь с треском распахнулась и на лестницу выскочил разъяренный Валк и, смерив меня уничтожающим взглядом, ни слова не говоря, скатился с лестницы. Я вошел в комнату, где застал в полуобморочном состоянии совершенно пунцовую Веру Мойсеевну. Мне было все понятно: старик сурово “разделал” мою начальницу. В первую минуту она не могла даже слова вымолвить, и только немного успокоившись сказала: "Боже мой! Как он меня ругал! И только рычал: "Как вы смели, как вы смели!"“. Немного успокоившись, мы решили купить какой-либо хороший сувенир и преподнести Валку, но ему каким-то образом стало об этом известно, и он мне сказал, что если я не хочу быть спущенным с его лестницы, то должен выкинуть из головы всякие глупости. Таков был мой милый старик.

К числу моих архивных открытий тех лет я отношу находку неизвестного экземпляра рукописи драмы Лермонтова "Арбенин", которую я обнаружил в фонде председателя Государственного Совета. Заметку об этом напечатал в 1946 г. журнал "Звезда" и это послужило поводом для появления ряда специальных исследований, но подробностей я не знаю.

Антисемитизм в России существовал почти всегда, но степень и характер его распространения в большой мере зависел от отношения к нему властей, правительства. В Советское время официально декларировался интернационализм, а антисемитизм осуждался. Это приводило к тому, что антисемитизм ушел в подполье, если можно так выразиться. Одним из самых ужасных преступлений фашизма явилось его стремление уничтожить еврейский народ и провозглашение антисемитизма государственной политикой. Как это ни печально, но фашистская политика и пропаганда антисемитизма нашли положительный отклик среди определенной части нееврейского населения СССР, а затем и в среде партийно-государственного руководства. То есть, государственной политикой, хотя она, конечно, официально и не декларировалась. Отражением такой политики явились некоторые события, развернувшиеся и в архиве. Приведу лишь два примера.

Вскоре после войны в Ленинград из эвакуации возвратилась моя однокашница по университету Галина Марковна Наспер, которая просила меня позондировать почву в архиве на предмет устройства ее туда на работу. В отделе кадров архива работала моя знакомая русская женщина Узлова, которую я попросил помочь моей товарке. Она обещала посодействовать. Однажды на каком-то совещании я оказался за спиной Узловой и начальника Военно-Исторического архива в Ленинграде некоего Виноградова. Не видя меня и не зная о моем присутствии, Узлова спросила Виноградова, не нужна ли ему в его архив сотрудница. “Нужна, - ответил Виноградов, - а как ее фамилия?” Услышав имя и фамилию Галины Марковны Наспер, Виноградов резко сказал: "Евреев я не принимаю".

Другой пример. К нам в отдел поступил новый научный сотрудник, бывший фронтовик Г. С. Исаев, который с первых же дней, совершенно не скрывая, начал проповедовать антисемитизм. Сначала его пытались пристыдить сотрудники, но он распускался все больше, и тогда я пошел к начальнику архива, полковнику В. В. Бедину и потребовал унять этого антисемита. Насколько я помню, Бедин вызывал Исаева, но тот своего поведения так и не изменил и продолжал работать.

Значительно хуже стало, когда антисемитизм начал проявляться и в архивных делах. В нашем архиве велась большая работа по подготовке путеводителя. Мне было поручено написать ряд очерков (характеристик) по многим фондам: Государственного Совета, Комитета и Совета Министров и ряда министерств, в частности, Министерства внутренних дел. Поскольку почти в каждом из этих фондов было много документов о евреях и еврейском вопросе, я это и указывал в своих характеристиках. Порядок работы был такой. Каждый автор передавал свою характеристику на просмотр и исправление начальнику отдела, а затем ее передавали в редакцию путеводителя, которую возглавляли уже упоминавшиеся В. В. Бедин и профессор С. Н. Валк. Каково же было мое удивление и возмущение, когда из моих (и не только моих) характеристик были вычеркнуты почти все упоминания о евреях и еврейских документах. Оказалось, что это было сделано по указанию сверху. Вот как случилось, что в появившемся в 1956 году путеводителе по ЦГИАЛу почти нет упоминаний о евреях (в предметном указателе на слова “евреи” и “еврейская литература” приводится менее двадцати ссылок, хотя таких ссылок должно было быть много сотен).

Своеобразной формой протеста против такой антисемитской политики явилось мое решение начать собирание архивных материалов и документов по истории еврейского народа в России. Делать это приходилось нелегально, поскольку легальные занятия подобной темой были фактически запрещены. Чтобы не быть голословным, приведу один лишь факт. В 1960 - 1966 гг. вышло два тома библиографического указателя "Документы ЦГИА СССР в работах советских исследователей в 1917 - 1962 гг." В этих томах перечислено 3894 исследовательские работы, из которых истории евреев посвящено всего семь, шесть из которых были опубликованы в 1920-х гг. За пять десятилетий мне удалось выявить и взять на учет около десяти тысяч дел и документов по истории еврейского народа в России, которые и являются сейчас объектом моей научной деятельности.

К концу 1947 г. мне стало ясно, что нужно уходить из архива. Причин было много, но одна из них играла решающую роль: мои родные, люди чрезвычайно религиозные, сильно страдавшие от преследования властями религии, решили воспользоваться возможностью уехать из СССР в Польшу и, фактически, бежали туда (оттуда они переехали, после известных еврейских погромов в Польшев 1946 году, в Америку). Между тем, архивное начальство решило меня засекретить, мотивируя это тем, что я все время имею дело с секретными документами. Для того, чтобы засекретиться, надо было пройти строгое обследование и заполнить уйму анкет, где требовалось точно указать, где, когда жили и чем занимались твои родственники вплоть до дедушек и бабушек. Если же они умерли, надо было указать, когда и где они похоронены. Все данные анкет тщательно проверялись, и скрывать что либо было крайне опасно. Решение моих родственников бежать заграницу исключало возможность моего засекречивания, не говоря уже о том, что я и лично не хотел этого, понимая, что это страшно свяжет мне руки. Эти волнения усугублялись тем, что архивное партийное руководство во главе с секретарем партбюро (ее фамилия, если я не ошибаюсь, была Горш) начали на меня наседать и требовать, чтобы я вступил в КПСС, чему я всегда противился (я даже никогда не был комсомольцем).

Наконец, были и чисто материальные соображения. Я продолжал получать 800 рублей в месяц, хотя и защитил кандидатскую диссертацию, а между тем, у нас родились сын и дочь, и жить на такую зарплату становилось невмоготу. Именно в этот момент Псковский педагогический институт предложил мне место доцента кафедры истории с окладом 3200 рублей в месяц и при том разрешал мне проживать в Ленинграде с семьей, и только приезжать каждую неделю в Псков на 2-3 дня. К тому же, мне сразу выдали лимитную карточку, которая обеспечивала нас продуктами и одеждой по низким ценам. Я принял предложение и ушел из архива.

Такой крутой переворот в жизни имел однако и оборотную сторону: я лишался свободного доступа к архивным материалам. Чтобы понять, что это значило, расскажу немного о системе доступа к архивным материалам, которая тогда существовала. Желающий заниматься в архиве должен был: 1) представить туда отношение от организации, которая его туда направляла, с указанием темы и целью работы; 2) заполнить специальную анкету с обязательством строго выполнять все правила архива; 3) выписывать только те архивные материалы, которые относятся к теме, указанной в отношении; 4) обязательно представлять для просмотра все выписки из документов. Добавлю еще, что контроль был весьма строгим, а нарушение какого-либо из постановлений и обязательств сурово преследовалось.

Такие условия работы ставили меня в очень сложное положение и, в конце - концов, заставили придумать довольно сложную систему работы в архиве, особенно над материалами по еврейской тематике. Первым делом я решил записывать темы своих занятий так, чтобы они позволяли мне выписывать нужные еврейские дела, не вызывая особых подозрений. Например, долгое время официальное название темы моих исследований звучало: "Архивная эвристика". Такое общее и туманное название давало мне возможность выписывать и исследовать дела в самом широком диапазоне. Для изучения и конспектирования губернаторских отчетов царю по еврейскому вопросу я сформулировал тему так: "Губернаторские отчеты, как исторический источник". Понимая, что при просмотре моих записей в читальном зале могут возникнуть неприятности, я многое писал иносказательно, старался не употреблять слово “евреи”, а иногда прибегал и к прямой шифровке.

Моя работа в ЦГИАЛ после ухода на работу в Псков облегчалась тем, что я начал заниматься своей будущей докторской темой "Крестьянство Псковской губернии в ХIХ - ХХ вв.", большая часть материалов которой хранилась именно в этом архиве. Так или иначе, но свои занятия еврейской тематикой я практически не прерывал.

Первоначально мои поиски материалов носили более или менее случайный характер без какого-либо заранее разработанного плана, но позднее я понял, что необходимо разработать такой план, иначе придется потратить много лишнего времени. План этот я разработал не в один присест, а в течении довольно длительного времени. При его разработке я исходил из реальных возможностей. Было, например, совершенно очевидно, что при наличии громадного количества материалов о евреях в сотнях фондов, даже просто просмотреть их я никогда не успею. Исходя из этого, надо было ограничить себя главным образом их выявлением и учетом, не ставя перед собой задачу их изучения и конспектирования. Большей частью, в ходе этой работы я ограничивался описями фондов и алфавитами дел. Учитывая, что только в одном ЦГИАЛе хранятся сотни фондов, ознакомиться с которыми я не могу, надо было выбрать те из них, где вероятней всего были документы по еврейской истории. Таких фондов оказалось около двухсот. На время работы над диссертацией интенсивность поиска документов о евреях заметно снизилась, но сам поиск не прекратился.

Расскажу о нескольких характерных событиях, связанных с моей докторской диссертацией. В Псковском архиве, который находился в одной из древнейших церквей города - храме Василия на Горке, оказался нетронутый клад архивных материалов по истории местного крестьянства, который представлял большой интерес с точки зрения аграрной истории России вообще. Это обстоятельство привело меня к мысли подготовить специальный документальный сборник "Крестьянское движение в Псковской губернии в конце ХVIII - начале ХIХ вв." В создании сборника приняло участие несколько сотрудников архива во главе с начальником архивного управления области Н. А. Малевановым. Работа шла успешно, и я несколько раз докладывал о ней на разных конференциях, в том числе, в Ленинградском отделении Института Истории АН СССР, где отделом Истории СССР периода капитализма заведовал С. Н. Валк. Именно он и оказался автором идеи опубликовать сборник в издательстве Академии наук, добыв для этого большие средства. Когда все было полностью подготовлено, я доложил обо всем своему институтскому начальству, а оно, как было принято в те годы, доложило в областной комитет КПСС. Там потребовали представить экземпляр сборника. Через какое-то время меня и Н. А. Малеванова вызвали в обком к заведующей отделом агитации и пропаганды Медведевой, которая сказала, что ознакомившись со сборником и многочисленными отзывами о нем, в обкоме считают, что издавать его следует здесь в Пскове, не прибегая к помощи и сотрудничеству Академии наук. "Обойдемся без варягов," - сказала эта чиновная дама. Мы всячески пытались ей объяснить, что сотрудничество с Академией наук придает сборнику большой вес и авторитет и избавляет нас от добывания средств, но Медведева настаивала на том, что такова точка зрения руководства обкома и нам следует объявить Институту Истории АН СССР о том, что мы отказываемся от сотрудничества с ними и от их денег. Н. А. Малеванов был членом партии и потому не смел спорить с высоким партийным начальством, но я, человек беспартийный, яростно спорил с Медведевой, прекрасно понимая, что без помощи АН СССР сборник будет погублен. Не скрою, что мне было ужасно неловко и перед С. Н. Валком, который потратил столько времени и сил, чтобы “пробить” сборник. Расскажу о последующих делах. Прошел год с лишним, а о сборнике и говорить перестали, и его рукопись лежала мертвым грузом в архиве. Все наши напоминания об издании чиновникам обкома КПСС оказывались безрезультатными. Сборник был обкомом погублен и судьба его мне так до сих пор и неизвестна.

Года через полтора-два в Псковском педагогическом институте состоялось так называемое "открытое партийное собрание", то есть такое собрание, на которое приглашались также и беспартийные. Повестка дня была сформулирована так: "Роль обкома КПСС в развитии научной работы института”. Собрались почти все преподаватели и студенты, которым руководство института и отдельных кафедр докладывало о той помощи, которую им оказывал обком. Плели бог знает какую чушь и врали так, что трещало за ушами. Руководство обкома, присутствовавшее на собрании, было очень довольно ходом дела. Секретариат собрания уже готовился поставить на голосование итоговую резолюцию, когда я поднял руку и попросил слово. Воцарилась полная тишина. Я сказал, что хочу рассказать собранию историю нашего сборника и лишь потом дать оценку помощи обкома в развитии научной работы института. Мои друзья пытались меня удержать от этого выступления, но я уже решился и отступать не собирался. Скандал был грандиозный. Все попытки представителей обкома оправдаться в истории со сборником были настолько жалкими, что исправить дела им уже не удалось. Сколько мне помнится, в резолюции пришлось указать на "отдельные недочеты" в работе обкома. Друзья мне говорили, и оказались правы, что обком мне этого не простит. В конечном счете, обком добился того, что меня вышвырнули из института и заставили год ходить безработным.

Второй характерный эпизод произошел раньше, в ноябре-декабре 1950 г. Однажды, после окончания лекции ко мне подошла секретарь директора института и сказала, что шеф просит зайти к нему в кабинет. Каково же было мое удивление, когда, войдя в его кабинет, я увидел не директора, а какого-то постороннего человека за его письменным столом. Решив, что произошла какая-то ошибка, я повернул было назад, но сидевший за столом назвал меня по имени отчеству и попросил сесть в кресло против него. Как только я уселся, он вынул удостоверение сотрудника КГБ на имя майора, кажется, Ершова, и сказал, что хотел бы поговорить со мной, объяснив при этом, что он решил не привлекать внимание посторонних к нашей встрече и потому пришел не в форме, а в гражданском костюме. Начал он с того, что спросил где все мои родственники. Я ответил, что, к сожалению, потерял с ними связь и потому ничего о них не знаю. Ершов спросил когда и почему это случилось. Я ответил, что с детства жил самостоятельно, так как разошелся с ними на почве отношения к религии. На вопросы полностью ли я порвал с ними и когда встречался с ними в последний раз, я ответил, что жил последние годы в Ленинграде и видел их летом 1945 г. в Ташкенте, куда приезжал на свадьбу к моей младшей сестре и после этого не виделся с ними, и ничего о них не знаю. После этого майор начал настойчиво требовать рассказать о всех моих знакомых. Мне очень не хотелось называть никаких имен, и потому я сказал, что веду замкнутый образ жизни, проводя свое время на работе в институте и архиве, и в кругу семьи. “Неужели вы так ни с кем не встречаетесь”, - спросил он. Я назвал нескольких псковских сослуживцев и нескольких наиболее благополучных, с точки зрения политической, друзей. Все, что я говорил, он записывал и продолжал задавать вопросы. Пробеседовали мы час с лишним. Майор предупредил меня, что о нашей встрече я не имею права никому рассказывать. “Даже жене?” - спросил я. “Да, даже жене,” - ответил он, сказав на прощание, что через какое-то время он со мной встретится еще раз. Несколько недель я и жена с большой тревогой ждали продолжения. С самого начала мне было ясно, что речь идет о привлечении меня в качестве шпиона, "стукача". Я с самого начала твердо решил отказаться, чем бы мне это не угрожало. Я жалел о том, что рассказал обо всем жене, которая пришла в такое отчаяние и ужас, что сильно меня мучило. Уезжая в Псков, я каждый день звонил в Ленинград и говорил условную фразу: "Очередной том Чехова еще не вышел". Это означало, что меня не вызывали. Наконец, однажды выйдя из аудитории, где читал лекцию, я увидел Ершова в гражданской одежде. Он попросил меня не входить в преподавательскую, а сразу пойти в гардероб и выйти на улицу, где он меня будет ждать. На улице мы прошли с ним квартал, где стояла черная машина. Как только мы сели в машину, она поехала к знакомому зданию местного КГБ. По сигналу шофера военный открыл ворота и, посмотрев какую-то бумажку, показанную Ершовым, пропустил машину во двор. При входе в здание Ершов опять показал дежурному какую-то бумажку и тот пропустил нас. Мы поднялись, кажется, на четвертый этаж, прошли довольно мрачным коридором и остановились у двери, обитой дермантином, где Ершов попросил меня подождать. От волнения я начал жевать какие-то конфеты, лежавшие в портфеле и еще раз твердо решил отказаться от стукачества. Наконец, Ершов меня пригласил войти. Я точно не помню кабинета, но он явно не произвел на меня впечатления. Навстречу мне из-за стола вышел невысокий человек, кажется в форме полковника. Он поздоровался за руку и назвал свое имя, отчество и фамилию, которые я не разобрал, но не решился попросить повторить. Он усадил меня за стол, а сам почему-то не сел, а ходил все время по кабинету, изредка присаживаясь на краешек стола передо мной. Начал он с того, что органы (он так и сказал) давно следят за мной и моей деятельностью и знают о высоком авторитете, каким я пользуюсь у студентов и преподавателей и потому решили обратиться за помощью именно ко мне. Дело в том, что по их сведениям среди студентов, преподавателей и моих знакомых ведется антисоветская работа и им хотелось бы больше знать о деятельности этих антисоветчиков. Они, мол, считают меня настоящим патриотом и потому надеются, что я помогу им в этой борьбе с антисоветчиками. Как бы мимоходом, он сказал, что им все известно о моих родных, нелегально уехавших заграницу, но они не будут обращать никакого внимания на это обстоятельство и будут всячески содействовать моей научной и общественной деятельности. Он явно не играл в кошки-мышки и прямо предложил мне стать стукачом-осведомителем. Я ответил, что действительно являюсь патриотом своей страны и потому, узнай я о каком-либо заговоре против советского строя, немедленно сообщил бы об этом соответствующим “компетентным” органам. Но я ученый, мое дело наука и преподавание истории, и я к политике всегда относился с большой осторожностью и сторонился ее. Я никогда поэтому не был в комсомоле и не вступаю в партию, потому что хочу заниматься только наукой и семьей. Целый час он убеждал меня, что стоять в стороне от политической борьбы настоящий советский патриот, будь он партийный или беспартийный, не может, не имеет права, он-де не предлагает стать платным шпионом, но просит меня, как патриота, помочь в их борьбе с антисоветчиками. Я пытался его заверить, что среди моих друзей и знакомых нет антисоветчиков, за которыми следовало бы следить. На это он заметил, что я просто не подозреваю сколько есть таких людей и, как только я соглашусь им помогать, он тут же назовет конкретных лиц. Он уверял меня, что я очень многое потеряю, если не приму их предложения и, наоборот, многое выиграю если соглашусь им помогать. В конце - концов я ему сказал, что для меня это вопрос решенный и я буду заниматься только тем, чем занимаюсь и решение мое бесповоротно. “Подумайте, Генрих Маркович, не отказывайтесь так сгоряча. Вы можете очень многое потерять,” - добавил он с угрозой, но я повторил, что решение мое окончательное. Он вызвал Ершова и, не попрощавшись со мной, вышел из кабинета. Ершов провел меня через охрану и сказал, что я свободен. И хотя я не знал, каковы будут последствия моего решительного отказа, но с плеч у меня свалился громадный камень и дышать мне стало легче. Я решил по телефону жене ничего не говорить и отложить разговор до личного свидания. Помню, что почему-то сразу пошел в кино, чтобы сбросить ужасное напряжение.

Должен сказать, что, вопреки нашим ожиданиям, каких-то немедленных мер против меня или моих родных - ничего подобного не произошло. Я продолжал после этого еще десять лет работать в Пскове и со стороны КГБ я не чувствовал ни слежки, ни преследования. Лишь, кажется, в 1956 году меня попытался завербовать Ленинградский отдел КГБ, но это уже другой разговор. Дело было так. Однажды, мне позвонили из дирекции ЦГИАЛ и спросили, когда бы я мог зайти к начальнику архива, который хотел бы со мной переговорить. Это случалось и раньше, и я, ничего не подозревая, назначил день и час, когда буду. Когда в назначенное время я зашел в приемную, секретарь попросила зайти в дверь не самого начальника, а его заместителя, которого я также хорошо знал. Войдя туда, я увидел незнакомого человека за письменным столом, незнакомец, усадив меня против себя, предъявил удостоверение на имя майора КГБ Жарикова и сказал, что он хочет поговорить со мной. Жариков также расспрашивал о моих родных, не показывая вида, что он знает о них все. Я также решил делать вид, что ничего о них не знаю и не заикался о вызове меня в КГБ в Пскове, стремясь выяснить: знал ли он об этом вызове. Из разговора мне это не удалось выяснить. Разговор длился около часа и шел вполне спокойно. Никаких предложений о стукачестве не было, но Жариков подробно расспрашивал о моих знакомых, непрерывно называя мне фамилии разных лиц, знакомство с которыми я давно уже забыл. В конце беседы он также предупредил меня о неразглашении факта нашего свидания и сказал, что свяжется со мной еще раз. Придя домой, я рассказал обо всем жене и опять предупредил ее, что в случае предложения сотрудничать решительно откажусь. Недели через три Жариков позвонил и просил встретиться с ним у гостиницы "Европейская". Делать было нечего и я пошел, оставив дома болевшую тогда жену. Жариков встретил меня у двери и сказал, что в одном из номеров гостиницы меня ожидает полковник КГБ, который хотел бы со мною поговорить. И тогда я ему сказал следующее: “Я понимаю так, что встреча со мной носит официальный служебный характер, и я настаиваю на том, чтобы в следующий раз мне прислали официальный вызов на служебном бланке с указанием официального места, где будет происходить наша встреча. Ни в какие гостиницы я идти не собираюсь и не пойду.” Жариков был явно озадачен и просил меня подождать несколько минут пока он доложит своему начальству и спросит, как ему быть. Еще он спросил, где бы я хотел встретиться с его начальством, и я, к его изумлению, сказал, что в Большом Доме, как назывался дом на Литейном проспекте, где размещался Ленинградский отдел КГБ. Через несколько минут он вышел из гостиницы и сказал, что даст мне знать, где и когда состоится наша следующая встреча. Прошло еще недели две, и Жариков позвонил мне и спросил, устроит ли меня встреча не в Большом Доме, а в Октябрьском районом отделе КГБ на Садовой улице. Я согласился. Свидание состоялось через неделю в кабинете начальника районного отдела КГБ, где меня ожидал человек в полковничьей форме, весьма представительного вида. Он показал мне свое удостоверение, но фамилию я не запомнил. Полковник также заговорил со мной о моих родственниках, не сказав однако о том, что ему все о них известно. Затем, неожиданно он заговорил об Израиле, спрашивая знаю ли я историю и современное положение этой страны, нет ли у меня там знакомых или родных. Спросил он также почему-то о смешанных браках между русскими и евреями, и еще о каких-то делах и только затем прямо сказал, что в КГБ имеются сведения об антисоветских группировках, и он хотел бы меня просить о том, чтобы я помог в борьбе с этим злом. Я ответил буквально то же самое, что в 1950 г. ответил его псковскому коллеге и рассказал при этом о моем вызове в Псковский КГБ. У меня сложилось впечатление, что он этого не знал, но внешне не показал этого. С полчаса он пытался убедить меня в том, что речь идет о патриотическом долге с моей стороны и ни о чем другом. Я же упорно твердил, что я ученый и далекий от политики человек и потому не могу принять его предложение, заверяя его при этом, что если мне станет известно об антисоветском заговоре то я, конечно, дам знать “куда следует”. Наконец, он с раздражением сказал, что раз я так упорно отказываюсь им помочь, то должен тут же написать все, что мне известно о всех бежавших родных и моих с ними связях. Он дал мне лист чистой бумаги и указал на стоявший в стороне столик, а сам куда-то вышел. Все было так неожиданно, что я задумался над тем, что и как писать и только минут через пять приступил к делу. Минут через пятнадцать возвратился полковник и сказал, что писать ничего не надо, и я могу отправляться домой, но он рекомендует мне серьезно подумать над его предложением. Он пожал мне руку, и я вышел из кабинета с каким-то смутным чувством. Мне казалось, что это не конец и меня будут продолжать таскать сюда. Однако больше меня не приглашали в КГБ и не делали предложений. Добавлю лишь одну деталь, о которой я узнал только в 1977 г., когда впервые приехал в США и встретил там моего двоюродного брата, известного и старейшего Любавического хасида Менделя Футерфаса, ныне живущего в Израиле. Он был в СССР одним из тех людей, которые организовывали нелегальный переход хасидов через границу. В самый последний момент, когда семья его уже была на территории Польши и ему оставалось самому сесть в вагон, агенты КГБ его схватили и посадили в тюрьму. Прошло много лет, прежде чем его удалось, кажется, поменять на какого-то западного шпиона и выпустить в Англию. Мендель Футерфас мне рассказал, что во время следствия ему неожиданно показали мою фотографию и спросили, знает ли он меня. Поняв, что мне что-то угрожает, он сказал, что хорошо меня знает, как отступника от веры, променявшего религию отцов на занятия наукой, и что на этой почве у меня произошел разрыв с родителями и всем хасидским кругом. Дело это было в конце 1940-х годов, и я предполагаю, что между моим вызовом в КГБ и беседой обо мне с Менделем Футерфасом есть какая-то связь, но какая именно - не знаю. Вообще говоря, я бы многое отдал за то, чтобы когда-нибудь познакомиться с досье КГБ обо мне. Говорят, что сейчас это возможно.

Возвращаюсь к моим архивным делам в период работы в Псковском педагогическом институте. Помимо занятий над материалами о крестьянстве я занялся здесь поиском материалов о пребывании в Псковском крае А. С. Пушкина и В. И. Ленина. В 1949 г. исполнилось 150 лет со дня рождения А. С. Пушкина. Эта годовщина отмечалась очень пышно. В ходе подготовки к юбилею я и научная сотрудница архива Г. М. Гальпер решили покопаться в Псковском областном архиве и поискать неизвестные материалы о поэте. Результатом работы явилась совместная статья в псковском альманахе "На берегах Великой" за 1952 г. “Материалы об А. С. Пушкине в Псковском архиве", вызвавшая интерес у пушкиноведов. С пушкинской тематикой связаны также архивные документы о поэте, опубликованные мной в 58 - 60 томах "Литературного наследства" в 1952 и 1954 годах. К пушкинской тематике я вновь возвратился в поисках материалов для своей книги "Все ли мы знаем о Пушкине ?", о которой скажу позднее. Добавлю еще, что в ходе поиска документов о Пушкине мне удалось найти новые материалы о Декабристах, которые были опубликованы в разных изданиях.

В Пскове я начал заниматься исследованием литературного наследства В. И. Ленина и продолжал этим заниматься до своего переезда в Америку. Поскольку эти занятия заняли большую часть моей жизни считаю уместным сказать немного о моем отношении к этому великому человеку. Я был и остаюсь почитателем этого человека, глубоко веря, что он бескорыстно стремился изменить к лучшему жизнь человечества. Он был глубоко убежден в возможности достижения такой жизни и делал все возможное для этого. Я никогда не считал его святым и сверхчеловеком - ему были свойственны человеческие достоинства и многие недостатки. Он не был святым. Публикации последнего пятилетия открыли мне глаза на многие его ошибки в теоретической и практической деятельности. Многие из них имели трагические последствия, и умалчивать их мы не можем и не должны. И тем не менее, человек он был необыкновенный, и его личность достойна уважения и исследования. Мне кажется, что сравнивать Ленина со Сталиным, считать его злым гением России и всячески поносить не только неверно, но и недостойно. Он заслужил объективную и справедливую оценку потомства. Ленин привлекал меня и тем, что по моему убеждению являлся ярким представителем российской революционной интеллигенции, посвятившим свою жизнь человечеству, лишаясь при этом многих обычных человеческих радостей и удовольствий. И делалось это все не ради личной славы или власти, а ради осуществления идеи.

Изучая литературное наследство Ленина, я особое внимание уделял его переписке, где особенно ярко проявлялись его человеческие черты. Совсем не случайно я так много и глубоко исследовал его переписку с родными. Работая в Пскове, я попробовал искать в местном архиве документы, которые помогли бы мне лучше понять и исследовать письма Ленина из Пскова, куда он был сослан и прожил с февраля по май 1900 г. Мне сопутствовала удача. В 1959 году мне удалось обнаружить неизвестный ленинский документ: его объявление в газете "Псковский городской листок" о поиске учителя немецкого языка. Находка эта, интересная сама по себе, и проясняющая некоторые моменты в жизни и деятельности Ленина, была для меня особенно важна по двум причинам. Во-первых, потому, что я ее, как бы заранее вычислил и тем самым подтвердил правильность моей системы поиска архивных документов (архивной эвристики). Во-вторых, публикация моей находки в популярном миллионном журнале "Огонек" (номер 12 за март 1960 г.) привела к тому, что мне, беспартийному еврейскому историку, Центральный Партийный архив (ЦПА) Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС предоставил право пользоваться фотокопиями оригиналов ленинских писем. Чтобы понять сенсационность этого события, надо иметь в виду, что многим русским партийным исследователям доступ в ЦПА даже не снился. К сожалению, доступ этот оказался очень кратковременным, о чем ниже будет сказано подробней.

В 1955 г. в СССР отмечалось 50-летие революционных событий 1905 - 1907 гг. В связи с этим, я, совместно с работниками Псковского архива, занялся поиском документов об этих событиях в областном и центральных архивах. Результатом этой работы явился большой документальный сборник "Революционное движение в Псковской губернии в годы революции 1905 - 1907 гг." Сборник был издан в Пскове в 1956 г. небольшим тиражом.

С первых лет работы в Псковском педагогическом институте я стремился привлечь к работе в архиве моих студентов, стараясь давать темы курсовых и дипломных работ, основанных на архивном материале. Некоторые из этих работ переросли позднее в их кандидатские и докторские диссертации. Желая распространить свой опыт, я опубликовал в 1959 г. в журнале "Вопросы архивоведения" статью "Сотрудничество архивов с учебными заведениями" и получил на нее ряд откликов. Чтобы не возвращаться к вопросу о моей работе со студентами над архивными документами, расскажу здесь об одном характерном случае, происшедшем уже в 1960-х гг. Еще работая в Пскове, я задумал большую коллективную работу об адресатах ленинских писем. Конечной ее целью было составление биобиблиографического указателя по типу известного издания "Деятели революционного движения в России". Поскольку адресатов у Ленина было великое множество, то я и решил привлечь своих студентов. Каждому из них поручалось написать биографию данного адресата, основанную не только на опубликованных данных, но и архивных документах: не введенных в научный оборот. Работа вызвала живой интерес студентов, которые десятками брали такие темы для своих курсовых и дипломных работ, просиживая многие дни в архивах. Дело пошло успешно и к 1970 году собралось уже много толковых работ. Надо было подумать о публикации хотя бы первого тома указателя. Случилось так, что к столетию со дня рождения В. И. Ленина ЦК ВЛКСМ объявил всесоюзный студенческий конкурс на лучшую научную работу. Дирекция Ленинградского педагогического института им. А. И. Герцена, профессором которого я тогда состоял, предложила мне подготовить том студенческих работ и послать его на конкурс. Решили послать том на несколько первых букв алфавита. Поскольку дело было в 1960-х годы, то есть в пору так называемой "оттепели", я решил включить в том интересные работы о П. Б. Аксельроде и ряде других "одиозных" лицах. И тут разразился грандиозный скандал. Анонимный рецензент ЦК Комсомола усмотрел в представленном томе указателя чуть ли не антисоветскую пропаганду. Я не знаю всех деталей этого дела и могу говорить лишь то, что мне рассказал заместитель директора по научной работе пединститута им. Герцена - Ю. В. Кожухов. По его словам, он был приглашен к секретарю ЦК ВЛКСМ Е. Тяжельникову, который спросил его, каким образом он и партийная организация института могли допустить представление на конкурс работы, где пропагандируются известные противники КПСС и советского строя? Тяжельников сказал, что рецензенты отметили большую работу студентов, но задавали вопрос о том куда смотрели руководитель - профессор Дейч - и руководство института, допустившие восхваление давно осужденных лиц. Было высказано мнение о том, чтобы виновников осудить, но, учитывая заслуги студентов, решено ограничиться тем, что представленная работа не будет рассматриваться комиссией, как будто она и не представлялась на конкурс. К сожалению, этим дело не закончилось: дирекция и партийная организация института фактически запретили ее продолжать. Финал этой истории весьма печальный. После моего увольнения из института в 1976 г., я хотел передать в Дом Плеханова в Ленинграде несколько сот работ студентов о ленинских адресатах, которые хранились в специальных шкафах, стоявших на историческом факультете института. Декан истфака И. Рагозин запретил мне это сделать, а через несколько лет, когда шкафы начали кому-то мешать, тот же Рагозин распорядился сдать все работы в макулатуру. К счастью, у меня сохранились многие копии этих работ, которые я сдал в Дом Плеханова, куда их приняла по дружбе ко мне бывшая заведующая этим музеем Ирина Николаевна Курбатова. Дальнейшая их судьба мне не известна.

Чтобы не возвращаться больше к ленинской тематике, расскажу историю, которая раскрывает многие стороны работы историка-архивиста в условиях тоталитарного советского режима. Занимаясь литературным и эпистолярным наследием В. И. Ленина, я довольно много внимания уделил изучению его семьи и предков. Бросалось в глаза следующее обстоятельство: при наличии многих тысяч исследований о жизни и деятельности Ленина, почти нет упоминаний о его предках по материнской линии. У меня сложилось впечатление, что это не случайность, что на занятия этой темой существует некое табу. В литературе, главным образом зарубежной, были намеки на то, что предками Ленина были евреи. Однако намеки эти основывались на слухах, разговорах. Никаких документальных данных не было. В начале 1960-х гг. мои знакомые по ЦГИАЛу под большим секретом рассказали мне о том, что в архивных кругах разразился невероятный скандал, и что ряд сотрудников архива серьезно пострадал. Из их рассказов выяснилось, что известная писательница и исследовательница биографии В. И. Ленина Мариэтта Сергеевна Шагинян приехала заниматься в ЦГИАЛ, где кто-то из сотрудников нелегально показал ей документы о том, что дед Ленина по материнской линии - Д. Бланк был крещенным евреем. Потрясенная писательница сразу бросилась в ЦК КПСС, где поведала о своем открытии. Чтобы понять потрясение, вызванное этим открытием, надо знать и помнить, что высшее руководство партии постоянно подчеркивало чисто русское происхождение своего вождя. Появление документов о его "расовой неполноценности", да к тому же еще и еврейской, конечно, вызвало эффект разорвавшейся бомбы. Надо еще учесть, что в те годы антисемитские настроения в партийно-правительственных верхах были весьма сильны, хотя и не так открыто проявлялись, как во второй половине 1940-х - начале 1950-х гг. Говорили, что секретарь ЦК КПСС Л. Ф. Ильичев, которому Шагинян поведала о своем открытии, приказал ей никому о нем не рассказывать, а сам устроил разнос архивам за разглашение государственной тайны и вынос документов из архива (говорили, что кто-то из сотрудников ЦГИАЛ не только рассказал Шагинян об этих документах, но и принес их ей на просмотр в гостиницу "Астория", где она останавливалась). Обвинения, предъявленные архивистам, базировались на следующем: все ленинские документы, по существовавшей системе, должны были изыматься из архивов и передаваться в Центральный Партийный Архив. Налицо было нарушение ЦГИАЛом этого положения. Кроме того, существовало правило, согласно которому архивные документы запрещается выносить из здания архива. Одним словом, формальное нарушение архивных правил было налицо. Результатом было увольнение ряда сотрудников ЦГИАЛ и другие санкции. Отстранена от своей работы была и моя бывшая начальница Вера Мойсеевна Меламедова, которая к этой истории не имела никакого отношения, так как находилась в это время в отпуске. Узнав об этой истории, я, естественно, начал искать документы, подтверждающие факт еврейского происхождения Ленина. Как опытный архивист я даже определил те фонды, где такие материалы могут быть. Чутье и опыт меня не подвели: такие документы я в конце-концов действительно обнаружил, хотя произошло это только в 1977 г. Найдя и скопировав документы, я задумался над тем, как быть и что делать со своими находками. Самым простым и правильным решением была бы их публикация в серьезном академическом журнале. Но при тогдашнем режиме это было абсолютно невозможно. Больше того, узнай КГБ о существовании у меня документов о "расовой неполноценности" вождя, мне было бы несдобровать. Оставался один путь - опубликовать эти документы за рубежом.

Но когда я приехал в 1977 году в США в гости к своим родным и поговорил с рядом американских ученых и общественных деятелей, выяснилось, что мнения их расходятся. Одни говорили, что как ученый, я не должен рассуждать, каковы могут быть последствия такой публикации, а сообщить научной общественности о своем открытии. Другие же говорили, что публикация документов может привести к росту антисемитских настроений и пропаганды, и потому делать этого не следует. Были предложения использовать мои документы как козырь в переговорах с советской властью о разрешении евреям выехать в Израиль и США, для чего передать их Арманду Хаммеру. Были и другие мнения и предложения, но я так и не решил, что делать. Только спустя полтора десятилетия произошло событие, которое позволило мне принять свое решение. В октябре 1990 г. в ленинградской газете "Литератор" появилась большая статья Михаила Штейна, которого я не знал, под названием "Генеалогия рода Ульяновых (или какие тайны хранят до сих пор сейфы Института Марксизма-ленинизма при ЦК КПСС)". Из нее выяснилось, что автор имел прямое отношение к открытию документов о еврейских предках Ленина, которые оказались в руках Мариэтты Шагинян, и сам изрядно поплатился за это. В его публикации были приведены некоторые документы и его переписка с Шагинян. Эта публикация полностью развязала мне руки, и я решил издать свои находки на эту тему отдельной брошюрой под названием "Еврейские предки Ленина. Неизвестные архивные документы о Бланках". Брошюра была издана в издательстве "Телекс" в Нью-Йорке в самом начале 1991 года. Я ее умышленно не рекламировал, поскольку ставил своей главной целью научное освещение этой темы (отмечу, что известный историк, профессор Гарвардского университета Ричард Пайпс, которому я послал брошюру, именно так ее и оценил).

Случилось так, что буквально через несколько дней после выхода в свет брошюры мы с женой уехали на несколько месяцев в Россию (к тому времени мы уже перебрались на постоянное жительство в Америку). Дня через три или четыре моя дочь позвонила мне в Ленинград и сообщила, что меня разыскивает какая-то женщина из России, которая хочет переговорить со мной о переиздании моей брошюры. Женщина обещала перезвонить дочери и узнать, как я отношусь к этому предложению. Я сказал дочери, чтобы она не давала звонившей мои координаты в России и запретила что-либо делать до моего возвращения в США. Через некоторое время дочь мне позвонила опять и сказала, что, узнав мой ответ, эта женщина просила передать мне, что ее издательство (какое - я не знаю) издаст мою брошюру и без моего разрешения. К великому ужасу, это оказалось не пустой угрозой. Через пару недель мне позвонил знакомый из Москвы и сказал, что сегодня утром возле Дома Книги на Калининском проспекте и в переходах метро он видел нескольких молодцов, которые бойко торговали ксерокопией моей брошюры по 15 рублей за экземпляр. На мой вопрос к московскому знакомому - известному журналисту - можно ли что-либо предпринять против наглых грабителей, он ответил, что практически ничего. Пришлось смириться и с этим. Единственное, что я сделал - это дал обширное интервью корреспонденту ленинградского популярного еженедельника "Час Пик" Михаилу Золотоносову, который опубликовал его в день нашего отъезда из России в США - 22 июля 1991 года - под остроумным заголовком, кажется, "Бланк особого учета."

В связи с работой над этой брошюрой хочу рассказать несколько чисто архивных историй.

В брошюре я привел документы о еврейских предках Ленина, о которых не знали и даже не подозревали о их существовании в архиве ни Шагинян, ни Михаил Штейн, ни другие исследователи. Не знали о них и архивисты ЦПА и ЦГИА СССР. В числе этих находок был всеподданнейший доклад министра внутренних дел Льва Перовского императору Николаю I с изложением проекта прадеда (!) Ленина по материнской линии о мерах по принудительному крещению евреев! Я тогда же предсказал, что в архиве должен храниться и автограф этого проекта, написанный на еврейском языке. Недавно мне стало известно, что документ этот действительно найден. Значительно важнее, однако, другое. Под прямым влиянием публикаций о еврейских предках Ленина журнал "Отечественные архивы" в номерах 2 и 4 за 1992 г. предпринял публикацию ряда документов по этой теме из раннее совершенно секретных фондов разных архивов, в том числе и бывшего ЦПА. Публикации, ценные сами по себе, вскрывают также технику работы соответствующих органов с подобными документами. Считаю нужным сказать, что, прочитав публикации "Отечественных архивов", я пришел к убеждению, что и сейчас от исследователей скрывают ряд документов на эту тему. Я предпринял попытку собрать все, что мне известно и доступно по этому вопросу и подготовить специальный документальный сборник. Удастся ли его издать - не знаю: нужны время, силы, деньги ...

В годы своей работы в Псковском пединституте (1947 - 1960) главной областью моих научных занятий являлась впоследствии диссертационная тема о крестьянстве Псковской губернии. Одним из ее достоинств было то, что она была основана почти исключительно на неизданных архивных документах, количество которых измерялось сотнями. К концу 1950-х гг. я завершил работу и готовился представить ее к защите. По существовавшим тогда правилам к защите докторских диссертаций допускались лишь те работы, которые полностью или в большей своей части были уже опубликованы. В связи с этим началась долгая и изнурительная борьба за добывание средств для публикации моей работы. Первым предложил субсидировать ее издание Псковский краеведческий музей с условием, что я передам ему весь тираж. Я охотно согласился и думал, что дело сделано, но, как выяснилось, глубоко ошибся. В дело вмешался обком КПСС во главе с секретарем по пропаганде неким В. В. Гордеевым. Этот партийный антисемит заявил, что не позволит музею субсидировать мой труд и вообще не даст мне возможности защитить докторскую диссертацию. Сделал он это совершенно открыто, никого и ничего не боясь, будучи уверенным в своей полной безнаказанности. В те времена секретари обкомов могли себе позволить и не такое ... Я вспоминал в эти тяжкие дни предупреждения моих друзей по поводу своего выступления против обкома на открытом партийном собрании, что обком, мол, мне этого не простит. Увы, мои друзья оказались правы. Я пробовал бороться с произволом и наглостью Гордеева, писал в министерство, обком и даже в ЦК КПСС, но все впустую (у меня сохранились копии всех этих документов и, перечитывая их теперь, я не могу поверить, что такое было возможно). Дело закончилось тем, что Гордеев добился того, что меня просто вышибли из института под предлогом, якобы, сокращения штата.

Случилось это летом 1960 г., когда искать место работы в других высших учебных заведениях было уже поздно. Так случилось, что на целый год я оказался без работы, и нам пришлось довольно туго. К счастью, С. Н. Валк помог мне получить заказ в Свердловском издательстве на подготовку книги о В. Н. Татищеве, которая вышла в 1962 г. Мне за нее уплатили гонорар, кажется, 3000 рублей. Осенью 1961 г. я был зачислен сначала доцентом, а затем профессором Новгородского пединститута. Вскоре после этого мне позвонил ректор Псковского пединститута и от своего имени и от имени ученого совета просил у меня извинения за то, что был вынужден год назад уволить меня, как этого требовал Гордеев, все очень сожалеют о случившемся и просят меня возвратиться на работу в Псков. Я ответил, что очень люблю Псков, моих коллег и студентов и простил все те неприятности, которые мне причинили, но я дал слово Новгородскому институту проработать у них несколько лет и не могу его нарушить. Добавлю еще, что тринадцать лет работы в Пскове считаю одними из самых счастливых в своей жизни и до сих пор поддерживаю дружбу и переписку с рядом преподавателей и студентов пединститута.

Весной 1962 г. я защитил докторскую диссертацию в Ленинградском отделении Института истории АН СССР. Моими оппонентами были профессора А. С. Нифонтов, П. А. Зайончковский и А. В. Предтеченский. Через год мне было присвоено ученое звание профессора истории СССР.

После защиты диссертации я вплотную занялся исследованиями по еврейской тематике. Об этой своей работе расскажу подробнее ниже.

Весной 1966 г. произошло событие, которое мои друзья называли в шутку сенсацией года. Я имею в виду неожиданное избрание меня по конкурсу профессором Ленинградского педагогического института имени Герцена. Узнав о вакансии профессора истории СССР, я даже не думал пробовать подавать на конкурс, понимая, что мне, беспартийному еврею, не на что надеяться. Единственный реальный козырь, который был в моих руках - очень высокая оценка моей научно-педагогической деятельности, данная специальной министерской комиссией, проверявшей работу Новгородского пединститута. Комиссия эта состояла большей частью из работников Герценовского института. По окончании ее работы некоторые из членов комиссии сказали мне, что хотели бы иметь у себя работника такого уровня. Это было сказано в частной беседе, и я не придал разговору особенного значения. Однако, узнав о конкурсе, я решил рискнуть. Не касаясь подробностей, скажу лишь, что, к величайшему удивлению всех, я прошел чуть ли не единогласно. Это действительно было сенсацией.

Я проработал в Герценовском институте (сейчас, кажется, он называется университетом) ровно десять лет, пока в 1976 г. меня не погнали на пенсию. Вот как это произошло.

В 1973 г. мои родные в Америке, которые не имели сведений обо мне и моей семье почти 30 лет (я не скрывал, что они уехали за границу, но писал в анкетах и говорил, что не имею с ними связи и это было действительно так: наличие родственников за границей считалось, чуть ли не официально, криминалом), решили меня разыскать. Там ходили слухи, что я арестован и сижу в тюрьме. Для розысков послали в Россию жену моего младшего брата Давида - Сарру с взрослой дочерью Эллой. Мои американские родственники даже разработали детальный план нашей встречи на кладбище, если нельзя будет встретиться открыто. Давид, преуспевающий бизнесмен, обставил поездку жены и дочери по самому высокому классу, что ставило их в привилегированное положение. Я узнал об их приезде буквально накануне от сестры Сарры. Каково же было удивление прибывших, когда у трапа самолета я встретил их собственной персоной, и им не пришлось устраивать тайную встречу на кладбище. После их двухнедельного пребывания в Ленинграде я решил плюнуть на все и всех и вести с родными не только переписку, но и телефонные разговоры. Года через два после их приезда я и жена получили официальное приглашение приехать в США и погостить у наших родственников. И тут началось. Взяв приглашение, я обратился к заведующему кафедрой института: где работал, В. Кожухову (он же был тогда и заместителем директора института) с просьбой разрешить мне поездку на месяц в США. Он сказал, что должен эту просьбу обсудить с нужными людьми и инстанциями и даст ответ через неделю. Уже на следующий день после нашего разговора (я его не скрывал) на меня начали наседать коллеги по работе, уговаривая отказаться от этой затеи и подчеркивая, что все может для меня кончиться плохо. Я это понимал и сам, но решил идти напролом. Через неделю Кожухов мне сказал, что для разрешения такой поездки ОВиР требует специальную характеристику, которая должна быть дана кафедрой и утверждена сначала партбюро факультета, а затем и института. На мой вопрос - поддержит ли он мою просьбу - ответил уклончиво, сказав, что все зависит от кафедры, заседание которой он соберет через неделю. В течение этой недели все работники кафедры и просто знакомые уговаривали меня отказаться от моей затеи, но я твердо гнул свою линию. На заседании кафедры проявилось все лицемерие, вся фальшь советской системы: выступавшие в один голос утверждали, что очень высоко меня ценят и даже любят и именно поэтому считают невозможной мою поездку в США, где меня могут спровоцировать и даже украсть с целью политической диверсии, и что жизнь моя может оказаться в опасности. Один из выступавших договорился до того, что я, мол, - крупный ученый, и кафедра не может рисковать моей персоной. Короче говоря, в характеристике мне отказали, а без нее ОВиР даже не принимал документы к рассмотрению. Я пробовал бороться, но все было напрасно. Я пошел в ОВиР и спросил, нужна ли характеристика пенсионерам и узнав, что не нужна, решил про себя, что в крайнем случае уйду на пенсию - благо возраст мне это позволял. Думаю, что ОВиР сообщил о моем вопросе в институт, так как буквально через несколько дней появился приказ об увольнении меня по якобы сокращению штатов. Итак, пожертвовав работой, я добился своего и получил после долгих мытарств разрешение на поездку. Случилось это в 1977 году.

В Америке мы с женой пробыли почти четыре месяца. К сожалению, незнание английского языка сильно мешало мне установить деловые контакты с коллегами и посетить местные архивы. Несмотря на это, поездка очень помогла мне в моей будущей работе. В частности, именно после этой поездки я твердо решил главное внимание в своей научной работе уделить документам по истории и генеалогии еврейского народа в России.

В 1978 году моя дочь Марина Дейч, по мужу Адельская, уехала в США на постоянное жительство. Мы страшно тосковали по ней и уже в 1980 году начали хлопотать о разрешении нам вторичной поездки в США. Однако, все наши попытки закончились неудачей. История нашей борьбы за новую поездку в США может составить целый том. Расскажу лишь о некоторых эпизодах. Когда наши попытки потерпели крах, Марина и ее муж Иосиф (Ося) решились на отчаянный шаг. Им сказали, что если они поедут в туристический круиз по Скандинавским странам, то им помогут устроить поездку на корабле из Швеции в Ленинград на пару дней. Они потратили уйму денег, приехали в Швецию и позвонили нам, чтобы мы были готовы к встрече, если советское посольство разрешит им такую поездку. На следующий день они позвонили из Швеции и сказали, что посольство им отказало, и они сразу возвращаются в США. Наша тоска по Марине и ее семье была столь острой, что я решился написать письмо Л. И. Брежневу, а затем и М. С. Горбачеву, но на все письма и телеграммы ответа не последовало. В порыве отчаяния я решился написать письмо в Центральный Партийный Архив Института марксизма-ленинизма (ИМЛ) при ЦК КПСС, в котором сообщал, что у меня есть возможность выявить в США неизвестные ленинские документы, и если ИМЛ мне поможет в получении разрешения на поездку туда, то я обязуюсь добыть эти документы. В ответе, подписанном заместителем директора ИМЛ Обичкиным, институт благодарил меня за сообщение о наличии таких документов, обещал заняться их поисками самостоятельно и сообщал, что вопросы разрешения поездок в США не входят в их компетенцию. Не помогло и вмешательство Красного Креста, официально подтвердившего, что могилы моих родителей находятся на Монтефиорском кладбище в Нью-Йорке, и я имею право на их посещение. И вдруг, совершенно неожиданно из ОВиРа сообщили, что я и жена можем ехать в США на четыре месяца для посещения нашей дочери и ее семьи. Мы были потрясены и тут же собрались в дорогу. Это был 1987 год, и первые плоды "перестройки" были на лицо. К великому нашему горю, за время нашего отсутствия в Ленинграде выяснилось, что тяжко и безнадежно заболел наш сын Володя. Мы приехали из Америки в октябре 1987 года, а в апреле 1988 года его уже не стало.

После его смерти Марина с особой настойчивостью просила нас переехать в США. Мы долго колебались, но потом решились, и летом 1989 года переехали туда. Ехали мы не через Италию, как все эмигранты, а прямо из Ленинграда - в Нью-Йорк. Нам предоставили большой морской контейнер, куда мы поместили наши вещи и часть книг. Все архивные материалы, собранные за годы моей научной работы, я взял с собой в самолет. Я очень боялся таможенного досмотра и запрещения взять свой архив. Чтобы обезопасить себя, я решил сходить в городскую прокуратуру и попросить официальное разрешение на вывоз своего личного архива. В прокуратуре устно подтвердили мое право вывезти личный архив, но письменное разрешение выдать отказались, сказав, что в случае придирок со стороны таможни я должен позвонить им по такому-то телефону, и они примут меры. К счастью, все обошлось без их вмешательства. И здесь, видимо, сказались результаты “перестройки“.

Начинался новый этап в нашей жизни. Я больше всего боялся, как бы мне не оказаться без дела. К счастью, вывезенный архив помогает мне все время быть при деле. Мне удалось овладеть основами работы на компьютере, и это очень изменило все к лучшему. Теперь я даже боюсь забыть как писать от руки. Планы у меня большие, а вот какие из них удастся реализовать - сие от меня не зависит.

Возвращаюсь к рассказу о работе над моими архивными материалами. Моя коллекция архивных документов по истории еврейского народа в России начала складываться в 1944 году, когда я, старший научный сотрудник Центрального государственного исторического архива в Ленинграде (ЦГИАЛ, ныне - Российский государственный исторический архив - РГИА), получил задание составить характеристики архивных фондов (справки о содержании) для готовившегося путеводителя по архиву. Исследуя фонды многих высших и центральных органов власти Российской империи, хранящихся в архиве, я обнаружил громадное количество документов по истории евреев, о которых и написал в своих справках. Однако, к этому времени антисемитская политика сталинского руководства коснулась и архивных материалов, поэтому почти все упоминания о документах по еврейской истории были из путеводителя выброшены. К счастью, я сохранил все свои материалы, они-то и положили начало моей коллекции. Несмотря на фактический запрет пользоваться документами по истории евреев, мне удалось в дальнейшем разыскивать и брать на учет все новые и новые архивные материалы, которые со временем были положены в основу путеводителя "Архивные документы по истории евреев в России в ХIХ - начале ХХ вв.", опубликованного в 1994 году в рамках проекта “Russian Archive Series” Питтсбургского университета США в московском издательстве "Благовест".

В 1977 году я гостил в США у своих родных, которые мне устроили аудиенцию (или "Ехидес") у Любавического ребе - Менахема-Менделя Шнеерсона (ныне уже покойного). В разговоре ребе спросил меня не знаю ли я, и не могу ли навести справки о судьбе документов по истории хасидского движения в России[1]. По возвращении в Ленинград мне удалось разыскать следы многих документов по этой теме, но все мои попытки получить их для просмотра закончились неудачей. Меня уверяли, что все они находятся на спецхране и потому исследователям не выдаются. В 1989 году я переехал в США на постоянное место жительства и одно время работал в журнале "Алеф", который издается религиозной культурно-просветительской организацией ХАМА близкой к Любавическим хасидам. Узнав от меня о моей беседе с ребе Шнеерсоном и об архивных документах, редакция "Алефа" предложила субсидировать мою поездку в Ленинград и расходы на копирование документов по истории хасидизма. Дело было в 1991 году, когда в России уже успели произойти известные события и доступ к архивным материалам значительно расширился. Я принял предложение редакции с двумя условиями: все скопированные мною документы должны быть переданы в библиотеку или архив ХАБАД; одну копию документов я снимаю для себя и имею право использовать их по своему усмотрению, в частности, для своих исследований и публикаций. Двухмесячная поездка в Ленинград оказалась очень успешной. При помощи друзей мне удалось скопировать несколько тысяч листов документов не только по истории хасидизма, но и по другим сюжетам еврейской истории. Очень важным было и то, что при помощи тех же друзей мне удалось получить от директора ЦГИА СССР официальное отношение в Таможенный контроль с просьбой пропустить меня с копиями документов, которые я снял для своей научной работы. К счастью, случилось так, что таможня меня вообще не досматривала, и я благополучно привез материалы в США. Официальную же письмо директора ЦГИА в Таможенный контроль я бережно храню в своем личном архиве. Летом 1991 года, когда я был в Ленинграде, туда приехала представительница Любавических хасидов и просила меня передать ей для Шнеерсона копии документов о хасидах, которые мне уже удалось сделать. Я передал ей копии четырех дел (около 600 страниц). Попали ли они в руки ребе я не знаю, но знаю, что они сейчас находятся в библиотеке ХАБАД. Имеется ли их копия в редакции журнала "Алеф" я также не знаю. По приезде в США я передал один экземпляр копий документов в редакцию "Алефа", а второй оставил у себя. Кроме того, я сообщил о передаче материалов руководителю библиотеки и архива Любавических хасидов Берлу Левину, попросив его связаться с редакцией журнала и взять у них документы. Я не знаю в чем дело, но, насколько мне известно, до сих пор эти материалы не переданы в архив ХАБАД и редакция журнала “Алеф”, как говорят, хранит их в банковском сейфе. Берл Левин неоднократно жаловался мне на редакцию "Алефа", но я ничем не мог ему помочь кроме того, что снял для него копию некоторых дел о хасидах из моей коллекции в обмен на копии тех 600 страниц, которых у меня не было. Таким образом, в настоящий момент самый полный комплект документов находится в моей коллекции, неполные комплекты этих документов имеются в редакции "Алефа" и библиотеке-архиве Любавических хасидов в Нью-Йорке.

Я предпринял, было, попытку издать за свой счет тиражом 100 экземпляров некоторые материалы из моей коллекции по истории хасидского движения в России[2], однако опыт этот оказался неудачным и причиной тому - отсутствие средств и сил.

После 1991 года мне также удалось получить из архивов России копии документов о тех двенадцати еврейских фамилиях, которые были удостоены потомственного дворянства и личных гербов; другие материалы по еврейской истории и генеалогии. И эта коллекция также нуждается в научной обработке и публикации.

Особо следует сказать о материалах для двух книг, подготовленных мною для издания, но пока опубликованных лишь частично.

Первая из них посвящена бывшей столице хасидов ХАБАД - Любавичу. Материалы для этой книги я начал собирать после упоминавшейся выше встречи с последним Любавическим ребе - Менахемом-Менделем Шнеерсоном, который сказал мне, что интересуется прошлым и настоящим этого местечка (ныне деревни Руднянского района Смоленской области). Мне удалось разыскать и скопировать:

• о деятельности Любавических хасидов и их руководителей на протяжении XIX века [6].